Александр Мирер - Обсидиановый нож

И было это непонятно и жутко. Оба они, и Лахи, и Дхарма, смотрели умными, живыми глазами и так были красивы, крупны — налитые! — и с болезненными усилиями заставляли себя выспрашивать, как милостыню просить. С мучительными усилиями — Лахи даже заводил глаза под лоб — страшноватое зрелище…

Но Дхарма была Дхармой, тигрицей, хотя имя ее значило «белка». Она сказала:

— Э-э, Лахи! Поиграем в обезьяну на дереве! — и молниеносно, пяткой, ударила его в грудь, сшибла на землю, и мигом оба они оказались на полянке.

Колька выскочил за ними буквально через секунду — какое там! Дхарма как игрушка-дергунчик лезла по гладкому стволу, уже на высоте десятка метров, Лахи за нею, а на окрестных деревьях бушевал обезьяний хор. Услужающие болтались на руках и хвостах и подбадривали хозяев: «И-хи-хи-хи!» — гремело наверху. На шатучем изгибе ствола Лахи поймал девушку за пятку, взорал басом, и еще через несколько секунд они спрыгнули мокрые, как выкупанные, побежали к ручью. Колька поплескался заодно с ними. На сквозном, темном фоне перистой листвы в ручье стояли две белые цапли, надменно поглядывали на людей. Дернулись в лечилище, посмотрели друг на друга — помрачнели. Да, люди — не цапли… Один выясненный вопрос рождал два новых. Почему они так боятся разговоров на отвлеченные темы? Лахи проговорил страдальческим голосом:

— Снабжены раздвоением, но не открывают его… Быть может, Нараны снабдили их раздвоением без их ведома?

— В их Равновесии нет Наран, — мрачно ответила девушка.

— О полуночная дорога! Пусть бросят меня полосатым, — пытался шутить Врач. — Равновесие без Великих? Что у вас заменяет Нарану, Адвеста?

Колька сформулировал:

— Рисованные слова: памятные рисунки, изображающие каждый звук в отдельности.

— Рисунки я видел у стеклоглазого, — сказал Врач. — Они заменяют память, а не высшее научение. Кто сделал вас Головастыми?

— Черт знает что… Кто сделал нас Головастыми? — Он поискал слово «эволюция». — Равновесие, Лахи.

— О-хо-хо-хо! — загрохотал Врач. — Я понимаю! Но в исходный миг времени кто научил вас изменять мозг?

— Я тебя не понимаю, — сказал Колька. — У вас что, не такой мозг, как у нас?

— Во имя первой Великой! Твоя голова, Адвеста, не отличается от… — Лахи оглянулся, — от тех, что сегодня еще пожирают знания в воспиталищах. Не понимаешь? Ты не был Врачом в своем Равновесии, твои знания неполны — пусть будет так… Дхарма!!! — рявкнул Лахи. — Принеси бахуш-рит, пока мы не потеряли разум!

Съели тминный бахуш. Дхарму била крупная дрожь, Лахи ворчал и нервно почесывался. Но облегчение проступало на их лицах: Адвеста не Врач, путается в своих словах, разговор окончен.

— Тхшорт снаит ш-то, — сказала Дхарма. — Т-хшор-рт снаит што!

— Смеющийся крепок, как буйвол, — похвалил ее старший Врач. — От смеха в нас нарождается бахуш! — Он пытался улыбаться, глаза были испуганные.

«Нет, шалите, не выпущу», — подумал Колька.

— Объясни, Врач Лахи, почему вы Головастые…

Он похвалил себя за ловкий ход. Спрашивать им невыносимо, как и получать неожиданные ответы. Другое дело — самим объяснять прописные истины. И правда, Лахи, уставившись бычьими глазищами, стал излагать.

Получалось нехорошо, получалось, что в древности первая Нарана научила малоголовых людей применять бахуш-ниса. Они послушались и на протяжении многих поколений ели бахуш-ниса, пока не стали такими, как сейчас, Головастыми. Более того, по совету Наран сравнительно недавно люди стали появляться на свет с «зеленым мозгом», то есть, без врожденных навыков и без речи! И еще позже, в последней дюжине поколений, мозг приспособили к раздвоению…

— Следовательно, вы непрерывно и до сих пор изменяете мозг? — Колька выкатил глаза не хуже, чем Лахи. — Бахушем? Черт знает что, действительно…

Получалось скверно. «Если моя голова, — соображал Колька, — принимает раздвоение так же, как и у них, тогда был кто-то в предыдущих поколениях, приспособивший своих потомков, и меня в том числе, к раздвоению… Б-р-р-р-р!» Лахи и Дхарма наверняка его не разыгрывали — как она закричала: «Почему вы — Головастые?»

Здравый смысл летел кувырком, все летело кувырком. Две одинаковые планеты в пространствах-временах кое-как еще можно было смоделировать. Одинаковые белковые и генетические структуры — ладно, подобное в подобном… Но чтобы в одном случае мозг был выведен искусственно, а в другом нормальным эволюционным путем, и чтобы во всех подробностях результаты совпадали? Это было чересчур. Это было настолько чересчур, что появилась соблазнительная мысль. Здесь не СП, не другое пространство, а другое время, наше прошлое.

«Вернуться во времени нельзя, — сурово напомнил тот Карпов, у которого имелся портрет Эйнштейна. — Нельзя. Нарушение причинности. Сверх того, здесь биологическая цивилизация. Не может ее быть в нашей эволюции. Не было».

Едва он успел так подумать, как подействовал бахуш-рит, и Лахи начал задавать ему вопрос за вопросом, и бил в одну точку, страстно искал логики: что вам предшествовало? Колька рассказал об археологических находках, о первых кроманьонских стойбищах, давностью в тридцать тысяч лет, или сорок тысяч, он как следует не помнил, конечно. Важно было, что между последними «малоголовыми» — неандертальцами в нашей терминологии — и первыми «Головастыми» — кроманьонцами — не было никакой цивилизации, не было Врачей — наши предки камни обтесывали да охотились.

Лахи слушал в исступлении, настолько его потрясла такая нелепость — без многовекового труда, автоматически, «Железное Равновесие» получило то, над чем они бьются дюжины и дюжины поколений!

Так понимал его Николай Карпов. Мягко тюкала успокоительная мысль: эти люди живут в мифе, созданном Нараной. Воображают, что умеют воздействовать на мозг, а на деле-то бахуш «работает», как ЛСД, как стимулятор временной шизофрении. Двойное сознание? Нет его, есть временное помешательство, утонченный морфинизм… Это успокаивало. Его гнусные штучки при «раздвоении» становились неответственными, с психа много не возьмешь — тик-так.

А излечение Рафаилово за трое суток — тоже миф? Тик-так?

Не будет покоя, не рассчитывай ты на покой… Теперь ты должен все понять до последней точки. Вот за что уцепись: они морально и физически страдают, сталкиваясь с противоречиями. Рабочая гипотеза — их мир непротиворечив. Традиция их мышления не приспособлена к противоречивой информации.

А, чепуха… Диалектические противоречия наполняют Вселенную. Жизнь и смерть — что же они, бессмертные? Какой разум не ужаснется при мысли о небытии?