Александр Рубан - Фейкийские корабли

Аэд сочинил свою мелодию и откашлялся, видимо, готовясь запеть. Окиал оглянулся. В лице слепого он увидел все ту же гордую отрешенность человека, идущего навстречу опасности. Окиал отвернулся и стал незаметно ощупывать отполированные грани ежа. Узкая щель оказалась в очень удобном месте: над самой палубой, на той грани, что была обращена к корме. Гребцы не могли видеть ее, а от случайного взгляда кормчего Окиал закрыл щель ладонью. Большим пальцем он осторожно нащупал упругий выступ, дождался первого аккорда и нажал. С неслышным щелчком пластина скользнула ему в ладонь и полетела за борт.

Стараясь не прислушиваться к словам странной песни аэда (не то благодарственного, не то издевательского гимна морскому богу), Окиал детально припомнил расположение лабиринта. Нужный ему тупичок, тесно заставленный ржавыми ящиками, был в центре святилища по правому борту, если считать, что треножник стоит на корме. Вдоль короткой стены тупичка лежали рядком еще четыре ежа, и щели на их верхних гранях были пусты. А в ящиках было полно пластин - но не гладких, как та, что сейчас полетела за борт, а покрытых каплеобразными оловянными выступами. Нащупав крайний от входа ящик, Окиал взял одну из пластин и попытался засунуть в щель. Пластина оказалась слишком велика и не лезла. Он вернул ее на место и взял другую, из соседнего ящика. Тоже не то...

Аэд заливался соловьем, расписывая могущество Посейдона, обремененного многими заботами и обязанностями; и со всеми-то он справляется, и всегда-то он на высоте, и как он великодушен и незлопамятен. Вот видите: только что был туман - и уже нет тумана! Это он, колебатель земли, разогнал его своим златоклыким трезубцем. А сейчас, завершив свой нелегкий труд, Посейдон сидит в кузнице у Гефеста, вкушая дым вчерашних жертвоприношений, а юная харита - новая жена хромого бога - едва успевает менять на столе перед ним кубки с холодным нектаром: великая жажда мучает Посейдона после вчерашнего пиршества на Олимпе, когда хватил он подряд пять огромных кратер, наполненных лучшим феакийским вином, и сам Дионис отказался повторить этот подвиг, признав свое поражение. Вот почему неверна оказалась рука Посейдона, вот почему отделен от древка златоклыкий трезубец, погнутый могучим ударом о подводные камни. Вот почему торопит Гефест золотого слугу, который вчера поленился нажечь углей для горна и сейчас, весь в оливковом масле от усердия и торопливости, хлопочет в дальнем углу пещеры. Черный дым истекает из вершины горы на Лемносе и оседает на волны Эгейского моря: это золотолобый слуга усердно жжет угли для Гефестова горна.

- А может быть, хватит? - спросил Посейдон, отдуваясь и стирая с чела проступивший пот. - Работы-то всего ничего, пару раз стукнуть.

- А может быть, ты сам поработаешь? Вот молот, вот наковальня - возьми да стукни, - огрызнулся Гефест, скептически разглядывая трезубец и пробуя пальцем затупленные острия. - И дернул тебя Демодок так шваркнуть об дно!

- Это точно, - сказал Посейдон. - Дернул. Демодок. Говорил же я Зевсу: вознесем его на Олимп - и все дела. Так ведь...

- Скорее я соглашусь стать человеком, чем Демодок - богом, - хмыкнул Гефест.

- И станешь, - пригрозил Посейдон. - Вот еще немного проканителишься и станешь. И согласия не потребуется...

- Аж лезвия переплелись, - возвысил голос Гефест, делая вид, что не расслышал угрозу. - Это же уметь надо - так шваркнуть... Э, э! Ты куда?

- Схожу посмотрю: может, и правда, уже хватит углей? А если нет, так дам пару раз по шее твоему слуге. Уж больно он у тебя нерасторопен.

- Дельфинами своими командуй! Я в твои дела не суюсь - и ты у меня не хозяйничай. "По шее"... - Гефест непочтительно отшвырнул трезубец на наковальню и захромал в дальний угол пещеры, а Посейдон, удовлетворенно хохотнув, опять повалился в кресло...

Окиал мотнул головой, отгоняя наваждение. Здорово поет. Стоит немного забыться - и уже не столько слышны слова, сколько видны закопченные стены кузницы, мятущиеся по ним тени и отблески от чадящих светильников, дубовая с толстенной медной плитой наковальня и груда инструментов на земляном полу рядом, вызывающая зависть и нетерпеливое - до зуда в руках - желание перебрать, осмотреть, ощупать, разложить в идеальном порядке и начать пользоваться... И нестерпимый жар, исходящий из дальнего угла кузницы, где копошится этот самый... как его... золотолобый, и куда поспешно хромает Гефест, недовольно ворча и на ходу что-то придумывая. И сам Посейдон, вальяжно развалившийся в кресле: сухое, чуть обрюзгшее лицо утонченного хама, привыкшего к величальным эпитетам снизу и подобострастно принимающего пинки сверху (а сверху-то никого, кроме Громовержца и его бабы - можно жить!), а еще прозрачные до пронзительной жути глаза, и белоснежная, тонко шитая золотым узором туника - небрежными складками на груди.

И все это - в нескольких протяжных и мерных строках гекзаметра! Плюс, конечно, мелодия... Да сколько же там этих ящиков, и скоро ли я нашарю нужный? С другого конца начать?

Это было правильное решение: уже во втором ящике с другого конца оказалось всего три... нет, четыре пластины. Да, четыре. И четыре ежа рядком - значит, все правильно. Они. Ну, сейчас что-то будет... Окиал взял одну из четырех пластин, и она сразу, с легким щелчком, встала на место.

И ничего не случилось.

Немного подождав, он снова нажал на выступ, вернул пластину в ящик и взял другую. Легкий щелчок, и... Опять ничего. Он вернул на место и эту пластину, и уже собрался взять третью, но, подумав, зарядил один из ежей, стоявших там, в тупичке. Тоже ничего... может быть, для каждого ежа - своя пластина? Окиал перепробовал оставшиеся три ежа. Гм...

А что вообще должно быть? Может, ничего и не должно быть? Но ведь не просто же так он хлопотал вокруг своего груза, суетился, ощупывал, торопил, вслепую помогал гребцам тащить и привязывать. Что-то должно быть, чего-то он от них ждет...

Может быть, не сразу, может быть, необходимо время?

Окиал рассовал все четыре пластины по щелям ежей, оставив незаряженным один в тупичке святилища, и стал ждать. Чего именно - об этом он старался не думать, чтобы не мешать естественному ходу событий. И, чтобы отвлечься, он стал слушать песню.

- Пережег, балда! - трагическим голосом возопил Гефест. - В переплавку тебя! На ложки!

Посейдон уловил фальшь в голосе мастера, хищно подобрался и, прекратив шашни с его супругой, устремил свой водянистый, до жути прозрачный взор в багровую тьму пещеры. Золотолобый болван стоял навытяжку, недоуменно помигивая рубиновым глазом, а Гефест яростно плевался, топал ногами, сотрясая гору, изо всех сил дул в разбушевавшееся пламя.

- Ну вот что, племянничек... - с угрожающей лаской протянул Посейдон. Я вижу, слуга твой мало что смыслит в кузнечном деле. Давай-ка я сам тебе помогу! - Он небрежным жестом руки отстранил Гефеста (а тот неожиданно легко повиновался, не то хмурясь, не то ухмыляясь в бороду) и бросил свое оружие в жар, в гудящее пламя. - Время дорого, - объяснил он, улыбаясь в лицо мастеру. - А здесь мой трезубец раскалится не хуже, чем в горне... Или я чего-нибудь не понимаю?