Михаил Анчаров - Поводырь крокодила

Все молчали, как будто проснулись на рассвете и не хотели прогонять видений и приступать к делам дня.

– Как можно в это поверить?… – спросила актриса у знаменитого ученого. Но ученый молчал.

– А какое у вас мнение насчет Бетховена? – спросил приезжий. – Хороший он человек или склочник?

Ученый только махнул рукой. Потом достал большой носовой платок я вытер лицо. Потом долго складывал его, как будто дожидался чего-то.

Подошла официантка Семина. Глаза ее горели.

– Давайте я вас постригу, – сказала она, протянула руку и провела ему снизу вверх по загривку. – Я умею…

– Заигрывать со мной бесполезно, – сказал он. – Я заговоренный.

– Вы нестриженый, – сказала Муза. – Почему вы так говорите, как будто мы не верим? Мы верим теперь. Нам все и так понятно.

– Что же вам понятно? – язвительно спросила актриса. – Что именно?

– А то понятно, – сказала Муза Семина, – что искусство должно, конечно, заниматься познанием человека… но его главная задача-воздействовать на человека…

– Я не сплю?… – спросил приезжий и огляделся.

– Помолчите, – сказала официантка Семина. – Что же касается познания, то чем индивидуальной описание, тем оно общей…

– Я серьезно спрашиваю вас – я не сплю?

– Не спите, не спите, – небрежно сказала официантка Семина. – Я говорю: описывая глубины индивидуальные, мы приближаемся к единству вида под названием «человек»… Не важнее ли всего искать то единство противоположностей, которое существенно именно для человека и на котором можно строить примеры дискретной красоты.

Все вытаращили глаза, а приезжий подскочил в величайшем возбуждении.

– Нет, я, конечно, не со всем согласен! – сказал он. – От многого я уже давно отказался! И мне было забавно столкнуться с мыслями, от которых я уже ушел! Но послушайте! Послушайте, почему вы стали так говорить?

– Как? – спросила официантка Семина.

– Вы когда-нибудь занимались эстетикой?

– Чем? – растерянно спросила, официантка Семина.

Приезжий уселся и стал смотреть на нее. Потом он хлопнул себя по лбу, обернулся к ученому и сказал:

– Как это я сразу не догадался… Это же ваш ученый стиль!

Ученый медленно поднял голову. Теперь все стали смотреть на него. Лицо у него было каменное, а поперек лба вздулась вена.

– Я почти поверил, – сказал он. – Я хочу поверить… Но чем вы можете доказать, что это не мистификация?… Потому что если все так, значит начинается Золотой век… Одно доказательство… Я ученый… Одно…

– Я знаю, как начнется то, что вы увидите, когда вернетесь к своей аппаратуре, – сказал приезжий. – Теперь я верю, что эксперимент удался…

– Как начнется… то, что я увижу… как? – ученый почти не дышал.

– Вы увидите третий этаж жилого дома. Там будет раздаваться очень хорошая музыка… – сказал приезжий.

БЮСТ ИМПЕРАТОРА.

Это был третий этаж жилого дома. Там очень хорошая музыка раздавалась. Потому что за роялем, прекрасным роялем, кстати сказать, сидел Людвиг Бетховен, плотный человек. Волосы у него были соль с перцем, начинали седеть, и лицо красноватое, и глаза пламенно-голубые. Вот какой он был, не последний в своем деле музыкант, печальный человек.

Потом он не стал больше играть, а когда последний аккорд повис – он его педалью поддержал постановил в воздухе, а потом к нему еще присоединил один. Перед ним на подставке для нот стояло письмо, и он это письмо брал аккордами и не давал ему гаснуть, и получалось, что это начало Лунной, только аккорд не переходил в аккорд, а как будто Людвиг кирпичи клал, возводил стену.

И тут он подумал и сказал так:

– Кто-то окрестил эту сонату Лунной… а я, старый дурак, с этим согласился. И еще он подумал:

– А почему бы и нет? Люди хотят, чтобы название будило память о прошлом, и тогда тот, кого чет с нами, приходит и встает рядом.

Он взял письмо и прочел вслух: «Я приехала… и теперь мы с тобой в одном городе, Людвиг».

– Но люди находятся вместе не только тогда, когда они рядом, – сказал он. – Поздно, Джульетта, поздно.

И тут он взял и порвал письмо на мелкие клочки, а потом попытался их сложить вместе и немножко повозился с клочками, потом покряхтел и смахнул их в ладонь и не знал, куда девать – выбросить не решался.

– Господин Бетховен! – закричал человек, входя в комнату. – Пошел второй час, как вы музыку играете! Что же вы мне ответа не даете на письмо, вы, наверно, хотите, чтобы я дожидался до ночи?

Бетховен обернулся и посмотрел на этого человека.

– Ответа не будет. Вот тебе за труды. И не кричи так. Я прекрасно слышу.

Посыльный взял деньги и пошел к дверям.

– Постой, – сказал Бетховен. – Иди сюда. У меня не выходит финал. Вот послушай, – и он стал укладывать аккорды, как будто стенку строил. – Говорят, что это Лунная соната. Это неверно. Вот первая часть – смотри. Это мрак, это предчувствие горя. А вот вторая часть – это описание горя… понимаешь? – Бетховен взял посыльного за руку и заглянул ему в лицо. Бетховен как огромный седой новорожденный – голубые пламенные глаза и волосы в сером порохе. – Я лучше пойду, – сказал малый и, вырвав руку, ушел из комнаты.

А Бетховен стал опять укладывать аккорды. И заговорил громко, потому что уже давно врал, что хорошо слышит. Ему было очень страшно.

– Прошлое словно гиря повисло на моей душе. Но прошлое родит слезливую музыку… Настоящее родит трезвую прозу, и только будущее родит мечту – так я написал. Но где взять это будущее?

Он оглянулся.

Все лежит вперемешку в этой комнате. Партитуры, рубахи, носки, книги. Он стряхнул с ладони бумажные комочки, оперся тяжело на отставленное колено и опустил голову. Потом вздохнул, отыскал цилиндр и вышел из дому.

…Он шел мимо столиков пивного зала, стоявших на улице.

– Мальчик, стул господину Бетховену! – крикнул хозяин и понес ему кружку пива, и все стали оглядываться, и ему это было все равно, потому что он был Бетховен.

– У меня сегодня нет денег, Филипп, – сказал он.

– Я на вас зарабатываю, – наклонившись, тихо сказал хозяин. – Сюда приходят из-за вас.

– Не слышу, – сказал Бетховен.

Хозяин махнул рукой и поставил пиво на стол.

– Вы сегодня бездельничаете, Людвиг, – сказал худой человек за соседним столом.

– Здравствуй, здравствуй, – рассеянно ответил Бетховен, глядя в сторону.

– Что? Не идет? – спросил человек, наклонившись. – Вот это? – и он пошевелил пальцами в воздухе, как будто играл гамму. – Нет вдохновения? Боги нас оставили?

– Боги нас оставляют, когда мы отворачиваемся от них, – сказал Бетховен.

– Боги нас оставляют, когда у нас нет денег, – ответил худой. – Моя жена хорошо это знала… Теперь это знает дочка.