Наталья Суханова - В пещерах мурозавра

Нюня представила, что ее укусил комар, так ярко представила, что у нее тут же зачесалась нога, почесала ногу и ответила убежденно:

- Имеет.

- Нет. Не больше, чем клетка в твоем теле! А теперь скажи, сколько времени существуют насекомые и сколько человек?

- Фимочка, а есть такое насекомое - оно живет один день. А человек до самой старости!

- Я говорю о жизни вида и класса, а не о жизни особи, - сказал Фима сурово. - Так вот, двести миллионов лет существуют насекомые, а человечество в сто, а то и в двести раз меньше.

- Ой, Фимочка! - с послушным восхищением сказала Нюня, а Фима продолжал:

- На что уж промышленность! И, однако же, вес только одной стаи саранчи, перелетевшей через Красное море в начале нашего века, больше веса всех цветных металлов, которые за всю свою историю выплавило человечество!

- Фимочка! Если они такие, ну, миллионные, как же ты ими командуешь? Они вон какие, сам говоришь, а тебя слушают!

- Это разве слушают?! - вздохнул Фима.

- Ты как волшебник, - сказала подхалимно Нюня.

- Познавать надо, - задумчиво откликнулся Фима. - По-зна-вать! Вот тогда ого-го! - можно сильнее любого волшебника стать!

- Разве их всех узнаешь, - вздохнула в свою очередь Нюня, - их вон сколько... миллионов, даже обо всех миллионах не успеешь подумать!

- Эх, Нюня-манюня, - сказал Фима. - Считать надо уметь! Звезд - сто пятьдесят тысяч на небе, так? Насекомых сколько? Два миллиона видов. А в каждой - подчеркиваю: в каждой! - голове до шестнадцати миллиардов нейронов сообразительных клеток. Да ведь и не каждую же звезду или насекомое нужно знать! Да и не каждая же голова все-все должна знать - ты вот, к примеру, еще ни о чем почти не думала...

- Я думала!

- У человечества вон сколько мозгов. Только плохо, когда люди забывают, что каждый должен думать!

Тут Нюня задала один вопрос - только один вопрос, только об одном невероятном происшествии из многих, которые видели за последнее время ее дочери-куклы, но Фима, вместо того чтобы ответить на вопрос, задумался, глядя прямо в лицо Нюне.

- Я знаю, - сказал он, - ты наблюдаешь за мной. Я сначала сердился на тебя, а теперь не сержусь. Я уважаю в людях любознательность. Может быть, ты станешь великой ученой или великой писательницей.

Нюня широко открыла глаза, а Фима продолжал:

- Есть даже такое выражение: "Он вырвал тайну у природы". Но человек имеет право на тайну. Во всяком случае, до тех пор, пока он не проверил все, что нужно. Я знаю, тебе известна очень важная часть моей тайны.

- Позавчера!.. - сказала Нюня и сжала и даже поджала губы, чтобы показать, что большего она не сказала бы и под пытками.

- Я знаю, ты не такая болтушка, как некоторые другие девчонки.

- Ой, Фимочка, да честное ленинское, честное пионерское, честное октябрятское...

- Дай просто честное слово. Если человек не умеет держать просто честного слова, то он и другого слова не выполнит.

- Да честное... честное-пречестное слово!

- И если ты узнаешь даже больше, я верю, ты и тогда не проболтаешься. Так нужно, Нюня!

Медленно и спокойно он стал слезать с дерева, и за ним, немножко торопясь, но все-таки стараясь не наступать на голову и руки, стала спускаться Нюня.

Вечером она собрала всех кукол вокруг себя.

- Что ты знаешь о Фиме? - опрашивала она и, выслушав, говорила: - А теперь запомните - разведчик должен уметь держать просто честное слово! И вообще человек имеет право на тайну.

Только Мутичку она даже слушать не стала:

- Я знаю, тебе известна очень большая Фимина тайна. Но ты настоящая разведчица и не проболтаешься, пока... пока он не узнает все, что нужно... Сколько на небе звезд, Мутичка? Не тысяча, а больше! А насекомых? Это ты даже еще не учила! Но мозгов у человека больше, чем насекомых и звезд. Только надо уметь думать...

Глава 18

Крик из зоопарка

В то время как Нюня все это вспоминала и крепилась изо всех сил чтобы быть достойной Фимы и не выдать его тайны, хотя она очень (очень-очень!) боялась за него и все думала, что Людвигу Ивановичу, может быть, и можно бы немного рассказать, - в это время Людвиг Иванович все делал и делал свои следственные дела. Никак он не мог поверить, чтобы Фима никому и ничему не доверил свою тайну.

Коль в бега идет мальчишка,

кто-то должен это знать:

не злодей же он из книжки

в голове свой план держать,

бормотал Людвиг Иванович, а сам еще и еще раз просматривал все полки, все ящики в поисках .какой-нибудь записки, какого-нибудь намека. Нет ничего не было. Из криминалистической лаборатории сообщили, что те три слога с хвостиком - "ма не бе..." написаны не позднее двенадцати часов дня, но ведь это была неоконченная записка!

Людвиг Иванович прошел через дорогу к полному, одышливому мужчине Тихону Харитонову, который действительно рассказал ему обо всем, что происходило сегодня на Зоологической улице с пяти часов утра: как приезжала мусорная машина, а мусорщик не подобрал грязных бумаг, выпавших из нее, - грязный газетный лист и сейчас лежал у забора недалеко от Фиминого дома. Как в семь часов, когда открылся продуктовый магазин, на пустыре собрались заросшие, неумытые мужчины и потом послали одного, поприличнее, уговаривать продавщицу отпустить им вино, а сами стояли за сараем. Как скакала по улице девочка через веревку и упала и разбила правое колено, но плакать не стала, а приложила подорожник. Когда Людвиг Иванович окончательно убедился, что Тихон Харитонов знает все, что делается на улице, он задал ему прямой .вопрос:

- А мальчик в патронташе или с патронташем не проходил?

И Тихон Харитонов истово ответил:

- Нет, такого не было, и не только сегодня, но за весь последний год.

- А показывался ли сегодня на улице Фима Морозов?

- Нет, Фима Морозов сегодня на улице не был.

- А вы его хорошо знаете?

- Ну как же! Серьезный мальчик. Только вот что я вам скажу... - Тихон Харитонов приблизил лицо и, переведя тяжелое дыхание, сообщил: - По-моему, Фима... спекулянт.

Любой другой человек на месте Людвига Ивановича удивился бы, может, даже рассмеялся, усмехнулся хотя бы: "Ну, это вы уж..." Но Людвиг Иванович был следователем и если и любил поговорить, то только в перерывах между следствием - на следствии же он слушал и слушал, слушал и задавал вопросы, задавал вопросы и слушал. Он так и сказал:

- Я вас слушаю...

А Тихон Харитонов показал на новый большой дом:

- Посмотрите - аптека. Го-ме-о-па-ти-ческая. Я сам там беру лекарство от астмы. Вы видели когда-нибудь го-ме-о-па-ти-че-ское лекарство? На них наша химия не разорится, даю вам честное слово, даже если полгорода будет их принимать восемь раз в день. Они крохотные, эти таблетки, и пьешь их, пьешь, а им и конца не видно. И твоей болезни тоже не видно конца. Я не отвлекаюсь, я строго по логике. Мальчик Ефим Морозов, мы говорим о нем. Но и о го-ме-о-па-тии. Потому что спросите, часто ли в эту аптеку хожу я, пенсионер-астматик? А теперь спросите меня, сколько раз за лето бывал в этой аптеке мальчик-пионер Ефим Морозов?