Грег Бир - Смертельная схватка

– Я знала, что стану настоящим ястребом, – ответила она спокойно, без тени самолюбования.

– Но раз они храбро сражаются…

– Как это сенекси могут быть храбрыми? – резко оборвала она.

– Они храбро сражаются, – повторил он, – а почему?

– Они хотят жить и выполнять свою… работу. Так же как и я.

– Нет, не поэтому, – возразил он, чем привел ее в некоторое смятение. Не впадает ли она в крайности? То вначале принимала все в штыки, а теперь сдается без боя. – А потому, что они – сенекси. Потому что мы им не нравимся.

– Как тебя зовут? – спросила она, стараясь сменить тему.

– Клево.

Ее грехопадение началось еще раньше возвышения.

Арис закрепил контакты и почувствовал, как аварийный запасник базового разума разрастается, покрывая поверхность фрагмента, словно ледяные кристаллы стекло. Он перешел в статическое положение. При перекачке информации из живого мозга в гуманоидный, механический то ли происходило ее кодирование, то ли опускались какие-то важные детали. Так или иначе, память застывала, теряла свою динамичность. Значит, нужно попытаться привести в соответствие эти два вида памяти – если, конечно, такое возможно.

Как много гуманоидной информации ему придется стереть, чтобы освободить место для этой операции?

Он осторожно вошел в человеческую память, выбирая темы почти наобум. Вскоре он забрался в такие дебри, что все, чему его учили, перепуталось и стало улетучиваться, хотя предполагалось, что отростки-индивиды обладают перманентной памятью. Он тратил неимоверные усилия только на то, чтобы постигнуть совершенно чуждую ему модель мышления.

Арис ушел из области социологической информации, стараясь сохранить в себе данные по физике и математике. По этим дисциплинам он мог вести разговор без особого напряжения, постепенно постигая особенности гуманоидной логики.

И тут произошло нечто неожиданное. Он вдруг почувствовал, что параллельно с ним исследования ведет какой-то другой разум. Запрос в ту же самую область поступил из источника, смутно ему знакомого, что особенно его настораживало. Более того, этот источник даже попытался изобразить нечто вроде сенексийского приветствия, правда, совершенно не к месту. Такой код отросток-индивид излучал, только когда приветствовал товарища по команде. А его собеседник, совершенно очевидно, был из другой команды или даже из другой семьи. Серьезный прокол. Арис попытался выйти из памяти. Мыслимое ли это дело – встретиться внутри мандата с другим разумом? Отступая, он вторгся в обширную область совершенно непостижимой для него информации. По всем характеристикам она отличалась от прочих областей гуманоидных знаний, в которых он бродил.

– Это для машин, – сказал незнакомец. – Не вся культурная информация ограничена рамками биологии. Вы сейчас находитесь в области, где хранятся кибернетические разработки. Они доступны только для машины, подключенной к мандату.

– Из какой ты семьи? – задал Арис первый вопрос из длинной цепочки, с помощью которой сенекси идентифицировали друг друга.

– У меня нет семьи. Я не отросток-индивид. У меня нет доступа к действующим базовым разумам. Я получал знания из мандата.

– Так кто же ты тогда?

– Я сам точно не знаю. Но между нами нет существенных различий.

Арис понял, с кем он имеет дело. Это разум мутанта, того, что остался в камере, того, кто каждый раз умолял его о чем-то, стоило ему приблизиться к прозрачному барьеру.

– А сейчас мне нужно идти, – сказал мутант.

И Арис снова остался один в этих непролазных джунглях. Называя знакомые ему понятия, он стал осторожно, на ощупь пробираться в сенексийский сектор. Если он натолкнулся на одну подопытную особь, значит, без сомнения, встретит и остальных – возможно, даже пленного.

Мысль эта казалась одновременно пугающей и захватывающей. Насколько он знал, подобное сближение между сенекси и гуманоидами никогда прежде не происходило.

Страх постепенно улегся. Да и чего осталось бояться теперь, когда его товарищи мертвы, базовый разум находится в поле-ловушке, а перед ним не стоит никакой ясной цели?

Непривычное ощущение, так испугавшее вначале Ариса, на самом деле объяснялось очень просто – он впервые за свою жизнь получил малую толику свободы.

А история изначальной Пруфракс продолжалась.

На ее ранних стадиях она, приходя к Клево, с трудом сдерживала гнев. Предложенный им метод познания сбивал ее с толку, угнетал, а он даже не удосужился четко сформулировать конечную цель исследований. Что он в конце концов хочет от нее? Знает ли он сам об этом?

И чего она от него хочет? Они до сих пор встречались скрытно, хотя никто им ничего не запрещал. Теперь, став ястребом, за плечами которого один боевой вылет, Пруфракс пользовалась определенной свободой. В промежутках между упражнениями и боями ее почти не контролировали. В дальних отсеках крейсера не стояло никаких мониторов, и они могли делать все, что заблагорассудится. Они встречались в отсеках, расположенных близко к внешней обшивке корабля, как правило, в орудийных блистерах, из которых были видны звезды.

Пруфракс не привыкла к продолжительным разговорам. Словоохотливость и любопытство среди ястребов не поощрялись. Но Клево, хотя и был экс-ястребом, говорил много и казался ей самым любопытным человеком из всех, кого она знала, включая ее самое, а себя Пруфракс считала необычайно любопытной.

Нередко он приводил ее в бешенство, особенно когда играл в «поводыря», как она это называла. Он вел ее от одного вопроса к другому, словно инструктор, но не расставляя при этом никаких логических ловушек и не преследуя какой-то видимой цели.

– А что ты думаешь о своей матери?

– Разве имеет какое-то значение?

– Для меня – нет.

– Тогда почему ты спрашиваешь?

– Потому что ты для меня кое-что значишь.

Пруфракс пожала плечами.

– Она была прекрасной матерью. Тщательно подобрала для меня хорошие наследственные признаки. Вырастила из меня кандидата в ястребы. Рассказывала мне всякие истории.

– Любой из известных мне ястребов позавидовал бы такой возможности – слушать истории, сидя на коленях у Джейэкс.

– Не очень-то часто я сидела у нее на коленях.

– Ну это я так – для красного словца.

– Вообще-то она для меня очень много значила.

– Она предпочла остаться матерью-одиночкой?

– Да.

– Значит, отца у тебя нет.

– Она выбирала для меня наследственные признаки, совершенно не интересуясь их носителями.

– Выходит, ты и вправду мало чем отличаешься от сенекси.

– Опять меня оскорбляешь! – мгновенно ощетинилась она, уже собираясь уйти прочь.

– Вовсе нет. На самом деле я все время задавал тебе один и тот же вопрос, а ты так его и не расслышала. Насколько хорошо ты знаешь своего врага?