Ариадна Громова - Поединок с собой

Раймон поглядел на тонкую красноватую линяю, пересекающую лоб профессора. Так это все, что осталось, от вчерашнего зияющего разреза?

– Наркоз можно сделать местный, боли не будет… – продолжал профессор.

– Франсуа не сможет сказать, больно ли ему. Ему будет, может быть, очень больно или вообще плохо, а мы примем это за ярость или двигательное возбуждение. Это очень опасно. Я сам плохо понимаю Франсуа, даже когда он в нормальном состоянии. И зачем вам готовить для демонстрации Франсуа, если он не умеет говорить? Вы же сами считали, что это произведет отрицательное впечатление.

– Хорошо, но что же мне делать, по-твоему? – серьезно спросил профессор Лоран. – Готовить Поля?

– Поль тоже не годится, совсем не годится. Неизвестно к тому же, каким он проснется, как все это на него повлияло… Нет, лучше демонстрировать меня одного. Если мне станет плохо, можно пустить в ход Т-21. А может быть, все обойдется спокойно. У меня пока что было только два приступа… если не считать того, первого периода.

– Возможно, ты прав, – неуверенно произнес профессор Лоран. – Но мне кажется, что Франсуа можно как следует подготовить к операции… ну, скажем, за неделю. Наконец, можно рискнуть заодно проделать и операцию на мозге. Это ведь, в сущности, не так сложно, то, что я решусь с ним делать…

– Вы боитесь погубить математические способности Франсуа, а рискуете погубить себя и все свое дело, – бесстрастно сказал Мишель, словно констатируя факт, а не споря. – Между тем Франсуа, если его привести в порядок, может быть в высшей степени интересен для демонстрации, даже если он утратит свой необыкновенный математический талант. Лучше бы взамен научить его говорить. Он ведь умен – Франсуа, и ему очень мешает немота. Мы с ним два дня тому назад переписывались по этому поводу целый час. Вы спали и не знаете. Могу показать вам записи.

Он достал из своего столика два больших листа бумаги, исписанных вдоль и поперек двумя почерками. Мелкие, четкие, аккуратно выписанные буковки сменялись угловатыми размашистыми строками.

– Вот. – Мишель показал на фразу, написанную крупными буквами, немного наискось. – «Если профессор признает, что свободное общение с себе подобными развивает ум, и если он ценит мой ум, то почему он не дает мне речи? Он ведь должен понимать, что немота сковывает мой ум и портит характер? Объясни мне это».

– Ты как-то странно ему ответил, – сказал профессор Лоран, прочитав дальше. – К чему эти таинственные намеки на какую-то высшую целесообразность? Ты же хорошо знаешь, что дело обстоит просто: когда я делал Франсуа, у меня не хватало и материалов, и времени. Да и вообще я не ожидал, что Франсуа так усложнится. Я считал: это будет нечто вроде живой вычислительной машины, мозг без эмоций, узко специализированный… Ты мог все это ему объяснить.

– Не следует внушать им, что вы не всемогущи, – поучительно произнес Мишель.

Шамфор захохотал:

– Смотрите-ка! Он додумался до идеи бога.

– Бога нет, – сообщил Мишель таким тоном, каким говорят: «Дождь перестал».

Роже смотрел на Мишеля, вытаращив глаза:

– Ну и тип! Видал ты что-нибудь подобное?

– Никогда не видал, – вполне искренне ответил Альбер.

– Нам обязательно надо обо всем поговорить втроем, – сказал Раймон. – Это необходимо.

Они говорили шепотом. Мишель продолжал спорить с профессором. Наконец Лоран, усмехнулся и сказал:

– Я же вам сказал: у Мишеля железная логика, его не переспоришь. Пойдемте, Шамфор, я хочу познакомить вас с Луизой. Дюкло, через десять минут ждите нас внизу.

– Вот что, ребята, я пока сбегаю вниз, – заявил Роже, как только они ушли. – Надо разогреть обед. Луизу пора кормить, да и нам не мешает перекусить. Тебе, Альбер, я принесу чашку бульона.

Он убежал. Альбер и Раймон подошли к Мишелю – тот кипятил шприц и готовил ампулы.

– Полю нужно пока почаще давать укрепляющие и тонизирующие средства. Он очень слаб, – пояснил Мишель.

– Я слушал ваш разговор с профессором, – сказал Альбер. – Насколько я знаю, вы позавчера предполагали, что профессор и вас будет оперировать. А вы, как я заметил, противник операций.

Ему показалось, что Мишель трусит, и он хотел проверить, правда ли это. Мишель спокойно ответил, наполняя шприц:

– Нет, меня не следует оперировать, я уже проанализировал этот вопрос. Надо применить гормональное и нейрохимическое лечение.

– А профессор какого мнения на этот счет?

Мишель взял шприц и пошел за ширму. Молодые люди последовали за ним. Альбер наложил резиновый жгут на безвольно обмякшую руку Поля. Мишель ввел шприц в вену. Поль не приходил в себя, но на щеках его проступил слабый пятнистый румянец. Пьер неподвижно и понуро сидел в ногах у Поля.

– Профессор считается с моим мнением, – сказал Мишель, выходя из-за ширмы. – И вообще профессор занят слишком многим, его внимание крайне рассредоточение. Его занимают и волнуют многие вещи, которых он просто не должен бы замечать. Я отношу это за счет перенапряжения. Он не может выключиться, не может полностью сосредоточиться на одном. Это ему мешает.

Мишель медленно двигался вдоль длинных столов с термостатами, колбами и ретортами, проверял показания приборов, записывал что-то в блокнот. Говорил он медленно, спокойно, словно с самим собой:

– Вот, например, Сент-Ив. Профессор слишком много о нем думает. О Шамфоре – тоже. Но это еще понятно: ведь в его работе многое связано с идеями Сент-Ива и с сотрудничеством Шамфора. Это хорошо, что они помирились: помощь Шамфора необходима профессору. Надеюсь, что я произвел достаточно сильное впечатление на Шамфора. Я нарочно стал спорить с профессором, чтобы показать, что я умею самостоятельно мыслить. Вы понимаете?

Альбер с изумлением поглядел на Мишеля.

– Вы очень умны и находчивы, – сказал он.

– Да, ум мой развит хорошо, – согласился Мишель. – Но, конечно, настоящий творческий ум, то, что называется гением, – это свойство профессора. Я все делаю быстрее и точнее, чем он, я ничего не забываю и не утомляюсь, как он, – и все-таки, я знаю, он сильнее меня. Но ему надо лечиться, иначе это может кончиться катастрофой. Он перенапряжен и рассредоточен. Он думает о массе совершенно различных вещей. Почему его, например, так сильно интересует мнение Демаре о его работе? Или здоровье Луизы?

– Позвольте, но Луиза – его жена! – возмутился Раймон.

– Ему вовсе не нужна жена, ему сейчас не до личных дел, – спокойно отпарировал Мишель. – И вообще у профессора сложные следы в психике. Масса наслоений! Он вспоминает какие-то совсем бессодержательные эпизоды детства: например, как он дразнил своего школьного учителя, как купался в реке. Зачем это все?