П Шуваев - Не заплывайте за горизонт или Материалы к жизнеописанию одного компромиста

- Это его работа, царь! И ты боишься...

- Замолчи!

- Не кричи на мальчика, мастер, - сказал великий царь. - Мальчик молод и глуп, а дерзить он, должно быть, научился от тебя.

Взгляд царя был страшен, и мастер понял, что расплата за дерзость будет не менее страшной. Спутник его стоял, поигрывая веревкой.

- Ты знаешь свои дела, мастер, и я тоже их знаю. Поэтому ты и боишься меня.

- Да, великий царь, - сказал он, - я знаю свои дела. Я нашел, как куском простого полотна поймать ветер, и твой флот с тех пор не знает поражений.

Он боится меня, я боюсь его, и весь мир боится длинных узких кораблей с белыми крыльями на мачтах. Крылья... С этого-то все и началось.

- Дальше!

- Я построил тебе дворец, великолепием своим далеко превзошедший все, что когда-либо существовало.

- Дальше!

- Я построил Лабиринт, из которого никто еще не вышел живым.

- Верно, - улыбнулся царь, - ты сам едва там не остался. Дальше!

- Он принес тебе инструменты, которые стоят дороже любого царства!

- Помолчи, мальчик, - сказал царь с той же улыбкой. - Помолчи и послушай. Что ты сделал, мастер, перед постройкой Лабиринта?

Царь по-прежнему улыбался, но улыбка была какая-то перекореженная. Он ужасен, как разъяренный лев, подумал почему-то мастер.

- Молчи! Он не смеет тебя допрашивать: ты ему в отцы годишься!

- В отцы он годится тебе, мальчик... Так ты ведь у нас не ваятель, мастер, ты у нас математик, зодчий, а еще этот... Ну, как оно называется? А, да, техник, технолог... Хитрец-искусник, не так ли?

Мастер молчал: он понял, давно уже понял, о чем будет речь, но он не видел за собой вины. Царица может приказывать тому, кто готов покорно служить царю.

- И все-таки однажды ты изваял! Ведь верно, мастер?

- Он никогда не был скульптором!

- Был, мальчик.

Царь теперь еще больше напоминал разъяренного льва, и мастеру показалось даже, что он видит длинный хвост, со свистом рассекающий воздух и царственно обвивающийся вокруг царственных чресел - или это свистела веревка?

- Он был скульптором, и он изваял, - длинная, хорошо рассчитанная пауза. Корову он изваял, мальчик, деревянную корову. Впрочем, ваятель из него никакой, и обмануть он сумел только быка...

- Это правда?

Он кивнул: как говорят, на то была воля богов, а ведь нельзя не подчиниться воле богов! Или воле царицы, или воле царя.

- Да, - сказал он, - это правда.

Хвост в последний раз рассек воздух - или кусок веревки? Сколько было витков, подумал почему-то мастер. Ему казалось важным знать это.

- Значит, это правда. Старый отче, старый искусник, не дай мне сбиться с пути, вразуми меня... Руби канаты!!!

Тень ушла куда-то вбок, и мастер понял, что уродливый пузырь, надутый невесть чем, поднялся на высоту, быть может, сотен локтей. Оттуда его уже не могло быть слышно, и он ответил великому царю - ответил чужими словами. Это были не его слова, но он все-таки сказал их, потому что в руке его был нож, которым можно рубить канаты.

- А самая главная правда, о великий царь, в том, что деревянная корова единственное, что я сделал для тебя. Во всем мире суда ходят под парусами, во всем мире знают, что такое топор и бурав, но корова принадлежит тебе и только тебе. И последний подарок - от него, - мастер показал вверх. - Это называется "пила", и это тоже не принадлежит тебе.

И в то мгновение, когда царь зажмурился, ослепленный чужими словами и блеском металлического полотна, мастер перерезал веревки.

- Летю-ю-у!

Великий царь не принял дара: он метался внизу, орал что-то неслышное и воздевал руки к небесам.

- Хорошо! - услышал мастер. - Теперь лишь бы ветер не переменился. И, главное, не забирайся слишком высоко, ваятель!

Мастера порадовали эти слова, хотя он и не понял их: что плохого может с ним случиться на высоте? Но, значит, парень не хочет с ним расставаться, с ваятелем...

Они были уже далеко от берега, и ветер был попутный, когда длинная стрела с ярким оперением пробила летевшую низко над водой белесоватую грушу. Объятая пламенем, упала она на сверкающую воду, нестерпимо яркую под прямыми лучами величественного, высоко стоящего солнца.

- Ну как?

- Пародия-то? - Толик не знал, что сказать, поэтому решил тянуть время. Знаешь, по-моему, это не слишком пародийно.

- Тебе хотелось бы, чтоб я обыгрывал каждое твое слово? Много чести. Да, между прочим, почему у тебя луна, к тому же иссиня-алая?

- Потому что безумная, наверное, - виновато улыбнулся Толик.

Он совершенно не помнил, откуда взял такой редкостный цвет (если Сашка не мистифицирует и он вообще что-то подобное сочинял).

- Да? - сказал Сашка. - Ты посмотри!

Он прилип к оконному стеклу. Толик выглянул - над городом стояла иссиня-алая луна, и была она безумна, и такая луна не могла не предвещать страшных и загадочных чудес.

- А у тебя почему солнце? - спросил Толик, наглядевшись. - Из противоречия?

- Отчасти. А еще потому, что Юпитер метнул молнию не самолично, а доверил это хорошо обученному офицеру береговой охраны. Может, зря я это все приплел, ну да ладно...

Ага, титан поклялся водами Стикса, а нарушить клятву ему помешало титаническое самоуважение. А вот то странно, что и у Сашки он получился в убийстве не замешан.

- Потому что был бы тогда не Дедал, а не знаю кто... Фон Браун.

- Ну и что? - не понял Толик. - И это достойно осмысления. В искусстве нет запретных тем.

И тут же стало ему как-то малость неудобно: во-первых, Толик, хоть и был воспитанным человеком, все же не привык говорить лозунгами, во-вторых же, пожалуй, ни он, ни Сашка не имели касательства к искусству. Но Сашка, против ожидания, не засмеялся и не возмутился, а всего лишь брезгливо поморщился.

- А чего тут осмысливать? Тут отстреливать надо!

И стало почему-то Толику неуютно. Настолько неуютно, что захотелось перевести разговор на материи более шутейные.

- А вот чего мы не отобразили, - сказал он, - так это великое и вечное: Дедал прячет Ниобу в троянского коня.

- Да, - сказал Сашка, - ты домой возвращаться не думаешь? А то, полагаю, твоя Юнона давно уже ревмя ревет и прискорбственно сожалеет, что тебя выгнала.

- Жалела бы - позвонила бы, - с неохотой вернулся к реальности Толик. - И не выгоняла она меня, я сам ушел.

- Гордый, - хохотнул Сашка. - Нашел, знаешь ли, чем гордиться. А позвонить она может. Так мол и так, сбежал мальчик, двадцати шести лет, нежный, кудрявый, красивый... Звать Толиком.

- В самом деле, у тебя она меня может найти. Надо бы квартиру снять...

- Г. Помпей Диоген сдает квартиру по случаю покупки собственного дома. Нет уж, вот тебе раскладушка, устраивайся, а на квартире ты попросту разоришься, при твоей зарплате.

Когда Толик уже лежал на раскладушке и с унылой сосредоточенностью копался в своей семейной жизни, Сашка спросил: