Анастасия Дубинина - Антиохийский священник

И в дверь тоже ломились - "народные делегаты", небось лучшие горожане Тулузы и Нарбонна, это могут быть только горожане. У виллан такой гордыни не бывает; и резко поднялся со скамьи епископ Пейре Нарбоннский, словно бы даже радостью блестели его длинные черные глаза... Провансальские нахальные глаза. Вот же соделал меня Господь графом провансальцев.

- Вот, мессен, вы сами видите, к чему привело ваше богопротивное (опять это слово!) упрямство. Лучше покайтесь! Покайтесь, пока не поздно, и подчинитесь воле христиан, иначе гореть вам в аду... Где место всем клятвопреступникам.

- Я не клятвопреступник, - медленно выговорил граф Раймон, продолжая смотреть вниз, на разрушаемый город, темным неподвижным взглядом. - И, прошу вас, помолчите хоть немного. Видите же, Пейре, я... молюсь.

Епископ Пейре даже замер с приоткрытым ртом, так опешил; а дверь с досками внахлест уже захрустела под тяжестью ударов благочестивых горожан.

- Мессен!

- Раймон! Выслушай нас!

- Отвори!

- Веди нас! Веди нас к святому Гробу!

- Иерусалим! Ты забыл его, и забвенна будет десница твоя!.. Так говорит Бог!

- Ве-ди-те нас-мес-сен!

- Рай-мон! Тебе ж хуже будет!

- Отворяй! День Гнева Господня!!!

Епископ Пейре, по несчастливой случайности - пришел убеждать, да и попался в ловушку - оказавшийся заперт с упрямым старым графом в одной клетке, не выдержал, уже тряс его за плечо, сам бледный, губы прыгают. Кому охота быть разорванным на куски собственными прихожанами, не в меру пылкими католиками? А ведь, похоже, к тому идет: они там, за дверью, уже не знают, чего и хотят - то ли прямо сейчас идти на Иерусалим, расправившись с Мааррой в два дни, то ли посмотреть, какого цвета кровь у взбунтовавшегося против них - них и Иерусалима! - сеньора...

- Эн Раймон, отворите же им! Они дверь сломают!

- Откройте им, отец, - коротко бросил Раймон, не отрываясь от окна. Высокого, пустого, без ставни. Мимо окна пролетела огненной ласточкой горящая стрела. В кого они стреляют?.. (Раймон! Открой! Мы имеем право говорить со своим графом... ) Недолго прожил новый фьеф графа Тулузского; с великим рвением убивали эти самоотверженные пилигримы бедняг мусульман несколько месяцев назад, а теперь их рвение вот-вот обратится на собственных баронов... Ведь сарацинское населенье Маарры полегло тогда до последнего человека.

Отец Пейре ежится, отцу Пейре страшновато. Не хочется ему открывать. Раймон это видит, оборачиваясь; Раймону смешно, хотя на щеках у него еще светятся белые дорожки влаги, только что он плакал, да, окситанцы нечасто стыдятся слез, особенно таких - когда удается только что сломать себя. Принять-таки решение.

- Хорошо, отец, - кротко бросает граф Раймон, стряхивая не заметив епископову нервную руку с плеча. Глаза у него совсем светлые, будто и не карие вовсе, и не улыбаются глаза, хотя рот чуть кривится. - Я открою.

В дверь сильно били - наверно, плечами - и засов с трудом вылезает из паза, вбитый туда еще крепче тяжестью тел Наших Лучших Горожан. Их сведенные гневом лица, белыми пятнами вспыхнувшие в дверном проеме, медленно меняются - безумная отвага, рвение - облегчение замешательство... - что-то еще... смущение?..

- Мессен Раймон...

- Мы пришли сказать вам, что...

- Чтобы вы вели нас на Восток! - совсем молодой голос, из-за спин здоровенных мужиков; как ни странно, кажется, это женщина - или, может быть, мальчик.

- Ведите нас!

- Свары из-за города, который Господь предал в наши руки...

- Довольно с нас! На восток! К Святому Гробу!

- А не то...

Это опять молодой голос вскрикнул - пронзительно, но тут же осекся, будто убоявшись собственной дерзости; а что "не то", хотелось бы спросить? Но граф Раймон не спрашивает; он медленно переводит темный взгляд (опять темный) с одного лица на другое, многих он знает по именам, и они отводят глаза, потому что сед и устал граф Раймон, потому что все они всё-таки его любят. Любят графа розового города, и он вам не Маарра, не сарацинская каменная стена, чтобы так просто понять, что же все-таки они ему сделают, если "а не то".

- Христиане, - тяжело роняет граф, глядя уже себе под ноги - потому что нелегко ему говорить. Он не любит смиряться, но как всегда готов это сделать ради... своих людей? Ради Христа? Как бы то ни было, тяжело смиряться в пятьдесят семь лет, когда твои колени уже закостенели для покаянного преклонения.

(Почему-то вспомнилось, как легко бросался на колени Эмери-Гильометта, обнимая старые ноги отца Адемара - тогда, в голодные дни суда над развратниками... И как, слегка кривясь, опускал искривленные войной пальцы епископ на его беловолосую голову.)

- Христиане, послушайте меня. Я принял решение.

(И епископ Нарбоннский, что прижался было спиной к стене, весь напрягся - чует боевую трубу, чует, что сейчас начнется самое его дело. Графское покаяние принять - это вам не шутка. Ради таких мгновений и живет порой знатный прелат.) И тяжело говорить графу Раймону - однако падают слова из его уст, как твердые тяжелые камешки.

- Я раскаиваюсь в том, что позволил алчности захватить мое сердце. Мы пришли сюда не ради Маарры. И не ради Антиохии. И не ради иных новых земель, полученных в богатый лен. Наша цель - Гроб Господень, и мы выступаем завтра же.

Жадно ловят графские слова пришедшие люди, еще не успев из осмыслить, поверить, что все получилось - но глаза у них уже расцветают экстазом, который вот сейчас прорвется воплями. И тот, что вскрикивал высоким голосом, высунул наконец острое личико из-за сгрудившихся спин. И опять показалось Раймону, что это не мужчина, а молоденькая девушка. А за бесставенным высоким окном новый грохот, и взметнулись клубы серой мучнистой пыли - это рухнула еще одна часть Мааррской стены, может, и придавив собою пару-тройку не в меру благочестивых разрушителей...

Так примирился граф Раймон со своим вольнодумным народом; а с Церковью он примирился на следующее утро, когда во главе своих отрядов покидал град Маарру, проходя через свежие руины того, что могло бы стать его владением под стать Боэмонову... И не на коне ехал граф Раймон - хотя вел дестриера в поводу оруженосец в нескольких шагах, не позволяя нарушать сеньорова покаянного, торжественного унижения. И слегка отводили в смущении глаза конные графские вассалы, надменные сеньоры Фуа и Ластуара, Алеса и Беарна, однако же не выбиваясь вперед него. Хотя было это нелегко - нелегкие епитимьи накладывает Пейре, епископ Нарбоннский, и самый богатый сир во всем заморском походе шел далеко впереди воинства один, в одежде покаянника (жесткая холстина да полотняные штаны), пешком шел, весь переход ему сегодня идти пешком, и марает графские ноги серая пустынная пыль да зеленая кровь первой травы. Потому что идет он, покаянник, босиком.