Анри Бертьен - Всего один год (или: "Президент").

– Вы не совсем меня поняли…- Грустно улыбнулся Абар, когда шум и гогот поутихли.- Видите ли… в том, что всё так 'плохо', как вы подумали, я не сомневался и до начала предвыборной кампании – иначе мне незачем было бы сюда идти: сдаётся мне, что многие из вас уже посчитали мои деньги – среди людей часто встречаются те, кто любит это занятие, и журналистская среда – отнюдь не исключение… Так пусть те, кто посчитал, расскажут остальным, сколько я потерял, согласившись вставить свою шею в этот хомут…- В зале завертелись, зашептались.

– По меньшей мере – раз в пятнадцать,- выкрикнул кто-то.- Это я говорю – Карой де Лю.- Говоривший вытянул вверх руку, показывая, где он находится.- Так что, ребята, давайте приглушим шум – и поехали дальше; а то для ответов на вопросы, лядишь, не останется времени, а я лично как раз за ними сюда и пришёл.- Абар, улыбнувшись, посмотрел на стройного загорелого юношу, который, встав, обращался к залу.

– Спасибо, молодой человек… Правда, Вы, видимо, учли лишь доходы, пожинаемые мной только на территории Ункарии… Ну, да ладно… Я думаю, названный коэффициент действительно поможет многим понять, что шёл я сюда не ради хлеба насущного… А теперь – к сути.- Абар облокотился о трибуну.- А суть состоит в том, что, давая согласие баллотироваться, я не представлял, куда попаду. То есть – я имел, конечно, какие-то представления о реальном положении дел – примерно на том уровне, что и Вы сейчас… Но то, что я обнаружил – превзошло все мои худшие ожидания.- Голос Абара стал жёстким, стиль речи – констатирующим.- На сегодняшний день нет ни одной реальной структуры власти, на которую её вершина – в моём лице – могла бы опереться.- С мрачной ухмылкой бросал фразы он.- Более того – различные ветви власти, вместо того, чтобы выполнять возложенные на них функции, сцепились между собой за право получить ещё большую власть, чем они имеют. Люди, находящиеся там, больны. По меньшей мере – жаждой власти. Власть стала для них уже не инструментом реализации честолюбивых планов, а самоцелью. Всякая попытка реформирования такого аппарата неизбежно,- Президент, подняв вверх указательный палец, произнёс почти по слогам: – приведёт к полному развалу остатков государства и, следовательно, к анархии. В этом,- закончил он,- и заключается суть того, что я за этот месяц понял.

– Не густо…- Попробовал кто-то сыронизировать в зале.

– Заткнись,- огрызнулся на него кто-то из соседей – до большинства уже начал доходить смысл услышанного.

– Вы считаете, что реформы в Ункарии невозможны?- Прозвучал очередной вопрос президенту.

– А разве я это говорил?- Удивился Абар.- Я говорил всего лишь о том, что, попытавшись реформировать аппарат, мы прийдём к анархии.

– Поскольку она не есть наша цель, то – разве это не одно и то же?

– Нет. У нас есть шанс. Поскольку реформировать аппарат невозможно, его следует заменить. Поскольку заменить его реально нечем – новый аппарат следует создать. При этом,- он снова поднял вверх указательный палец и начал говорить почти по слогам,- нам нужно успеть сформировать, отладить и внедрить новую систему управления государством за срок меньший, чем нужен для развала существующей системы и перехода к анархии.

– Кто – кого… Наперегонки?- Усмехнулись в зале.

– Наперегонки. Со смертью.- Ухмыльнулся Президент.- Вы должны понимать, что, если мы не успеем – это означает не просто отсутствие приза на скачках… Это практически наверняка означает физическую смерть для меня и начало гражданской войны – для вас.- В зале настала гробовая тишина. Народ лихорадочно обдумывал услышанное. Некоторые пытались иронизировать, но соседи быстро затыкали им глотки: в головах большинства уже начинала зарождаться симпатия к этому человеку, который, в отличие от большинства своих предшественников, не только так вот просто сказал с трибуны известную всем правду, но и начал говорить дальше, говорить о том, о чём никто из присутствующих раньше толком и не задумывался… И сейчас, быстро проворачивая шарики в голове, писаки пытались сообразить, что это: действительно предельная, режущая слух откровенность, или – просто очередная мистификация, по своей изощрённости превосходящая всё, виденное или слышанное ими ранее?

– Поэтому,- продолжал, меж тем, президент,- вы все – именно все, а не только пришедшие в этот зал – стоите сегодня перед выбором: или оставить всё, как есть, и продолжать медленно умирать, или – рвануться, рискнуть; чтобы – либо умереть быстро и сразу, либо – победить и обрести право жить, как нормальные люди. Сегодня я ещё готов сунуть голову в эту петлю, ибо надеюсь успеть разрубить её раньше, чем она захлестнётся. Поэтому сегодня это ещё можно делать со мной вместе. Будет ли это возможно завтра – я не знаю. Поэтому, если в самое ближайшее время мы не начнём быстро – я подчёркиваю: очень быстро – заниматься тем, о чём сейчас говорим – я умываю руки. Я не хочу быть раздавленным и смятым этим монстром, в которого превратилось сегодня наше 'государство'.- Озадаченная и не успевавшая соображать публика сидела, едва дыша. Тишина была такая, что я слышал дыхание соседа.

– Постойте-ка…- Наконец нарушил её, поднявшись, Карой де Лю.- Я что-то не понимаю… Вы ведь стали президентом, как я понимаю, как раз для того, чтобы именно этим и заниматься… Чтобы реформировать всё это… Так что же Вам мешает? Или Вам нужно наше согласие на реформы? Так разве мы не выразили его, избрав Вас президентом?

– Вы выразили своё согласие на то, чтобы я стал президентом. Но вы не выражали своего согласия на то, чтобы я рисковал ввергнуть страну в пучину гражданской войны.

– Хм… Согласен… И именно это согласие Вам сейчас нужно?

– Нет. Само по себе это – согласие телёнка идти на заклание. Оно ни мне, ни вам ничего не даст.

– А что же нам… и Вам… что-нибудь даст?

– Власть,- пожал плечами Абар.- Полная и реальная власть. Позволяющая делать то, что я считаю нужным.

– А разве её а Вас нет?- Озадаченно спросил де Лю.

– Разумеется, нет,- развёл руками Абар, вызвав шум недоумения и даже недовольства в зале.- Видите ли,- продолжал он, когда шум немного утих,- создавая своё законодательство, Соны сделали всё для того, чтобы ни одна личность, сколь бы высокий пост она ни занимала, не могла более-менее заметно повлиять на ход истории. Влияние могли оказывать только сборища – именовавшиеся Главным Советом Правителей, например… Понятно, что никто в этой системе реальной власти не имел и иметь не мог: помешанные на подозрительности, Соны не верили никому из своей банды и позаботились о том, чтобы никто из них не мог обмануть остальных, уведя блага у них из-под носа. Косвенно была обеспечена и полная невозможность быстрого реформирования общественного устройства, ибо быстрого реформирования Соны как раз больше всего и боялись, не доверяя один другому и опасаясь друг друга. Вследствие этого наследия наше текущее законодательство, большей частью просто переписанное с законодательства Сонов, таково, что президент может выполнять, по сути, лишь роль свадебного генерала; все звенья управления сами по себе не могут ничего; а любое изменение структуры управления возможно только при согласии подавляющего большинства в парламенте, которое никогда не хотело и не захочет никаких реформ, ибо сегодня получает за свою болтовню и интриги в сумме на два-три порядка больше, чем не только школьный учитель, но и иной ункарский профессор с мировым именем… Для них любая реформа есть отчуждение какой-то части дармового дохода – понятно, что на это они никогда реально не пойдут.