Геннадий Гор - Глиняный папуас

У меня не только с людьми, но и с вещами были хорошо налаженные отношения. И вес это было, наверное, потому, что я не задумывался об их происхождении. А после разговора с Громовым я стал задумываться о многом. А главное, мне очень хотелось изучить язык, на котором говорил мальчик и его родители. Ведь в этом языке не было слов и названий для тех явлений, которые нам только кажутся. Это был очень точный и очень умный язык.

Я чуть не проговорился Витьке о своем желании, по вовремя спохватился. Витька сказал бы мне:

- По английскому только что схватил двойку. Тебе ли изучать инопланетные языки?

Витька после того случая, когда я его увидел в очереди вместе со стариками и стройным интеллигентом, ходил смущенный и даже не заговаривал. Но однажды после уроков не удержался и спросил:

- Ну, как? Осудил или не осудил?

- Нет еще,- ответил я.- И вообще не собираюсь.

- Осудишь, - сказал уверенно Витька.

- Когда?

- Когда в тебе пробудится долг и сознание.

И тут Коровин стал меня просвещать и рассказывать про Джордано Бруно и еще про кого-то, кто боролся с суеверием и за это сгорел на костре. Рассказывал он долго, потом спросил:

- Ну, как, пробудилось в тебе сознание или еще по пробудилось?

- Не пробудилось,- ответил я.

Но Витька на этот раз проявил выдержку и терпение и ни разу не обругал меня ни обывателем, ни мракобесом. Тут я рассказал ему о своей последней беседе с Громовым и о необыкновенном слове "почти" и о языке мальчика.

Коровин выслушал меня и сказал:

- А доказательства? Где они? Может, все это выдумки и сказки? А потом, что значит это "почти"? Самое приблизительное и неточное слово. А ты же только что говорил, что у них даже для неба нет названия, потому что небо только кажется, а на самом деле его нет.

Трудно разговаривать с Витькой, а особенно спорить. Того и гляди, попадешь в расставленную им ловушку. Вот я, кажется, и попал.

- "Почти",- передразнил меня Витька.- Тогда я почти Наполеон, а ты изобретатель радио профессор Попов. А на самом деле? На самом деле мы обыкновенные школьники. И Громов тоже школьник, но воображает...

- Зачем ому воображать, он живет в одной квартире с необыкновенной находкой...

- Еще неизвестно,- перебил меня Коровин,- что это за находка и существует ли она? Об этом несчастном плезиозавре, о сигналах из другой галактики, о пришельцах и об умственной деятельности дельфинов тоже много писали. А ведь не подтвердилось.

- А тут подтвердится,- сказал я.- Уверен, что подтвердится, и очень скоро. Честное слово.

- Честное слово? - переспросил Витька. И на лице его я увидел такое выражение, какого еще никогда не видел. Смесь торжества и полного бесповоротного презрения.

- Извини, - спохватился я.- Я, кажется, не так выразился.

- Не-е-ет. Именно так, как хотел. В этом честном слове весь ты с потрохами. А ты знаешь, какой вред науке может принести твое честное слово?

- Нет, не знаю.

- Не знаешь! А тебе бы следовало это знать. Мра-кобес, обы-ва-тель.

Коровин произнес эти слова по слогам, а потом посмотрел на меня, как на воришку, пойманного в метро, где некуда бежать. Не только Витькян взгляд, но и его слова меня страшно испугали. Я очень уважал науку и, конечно, не хотел ей причинять вреда.

- И большой вред я причинил? - спросил я Витьку.

- Огромный,- ответил Витька и вдруг задумался. От того, что он сосредоточенно думал, лицо его немножко подобрело.

- Вот что,- сказал он,- я дам тебе одни совет.

- Какой?

- Исправь свою ошибку.

- А как?

- Не имей никакого дела с Громовым. Это мой совет, и ты должен к нему прислушаться.

Витька любил красиво выражаться еще до того, как в него попала стрела, но после того, как он подружился с молодым интеллигентом, он стал выражаться еще торжественнее.

- А при чем тут Громов? - сказал я.

- Громов и наносит главный вред науке,- сказал Витька,распуская непроверенные слухи про мальчика и выдавая себя за него.

- Он себя за него не выдавал,- сказал я,- зачем ему выдавать? Он и есть этот мальчик.

Тут, видно, у Коровина не хватило других аргументов, и он показал мне кулак. И после того мы пошли с ним в разные стороны.

Витькин кулак не произвел на меня никакого впечатления. Скорей наоборот. Но слова о вреде, который я причинил науке, не давали мне покоя. По-видимому, ошибку я все-таки совершил. И ее необходимо было исправить.

Я невольно задумался. Об ошибках и о том, что их нужно исправлять, я слышал много и в школе и дома, а также читал в пионерской газете и разных книжках. Но там речь шла о совсем других ошибках. И те ошибки было совсем нетрудно исправить.

В чем же заключалась моя ошибка? Может, в том, что я не проявил настойчивости и, бывая на квартире Громовых, не попытался попасть в кабинет громовского отца, где, возможно, хранилась археологическая находка? Во всяком случае, если я и нанес вред науке, то как-нибудь. невзначай. И ошибку, конечно, нужно исправить и для этого побывать у Громова.

Громов сказал мне:

- Вытирай ноги! - и показал на половичок, плетенный из камыша.

Я, конечно, вытер. А потом еще раз, прежде чем войти в их квартиру.

В квартире было тихо. Отец Громова улетел в Киев на какую-то конференцию или симпозиум, а мать уехала куда-то к парку Победы навестить родственницу-старуху, которая лично знала Айвазовского и еще кого-то, может, даже Тургенева и Салтыкова-Щедрина.

- Значит, ты один? - спросил я.

- Вдвоем,- ответил Громов тихо.

- А кто же второй, домработница?

- Да нет. Он.

- Кто он?

- Ну, мальчик.

- Так ты же и есть он?

- Иногда. Но сегодня четверг. А я бываю им только по пятницам.

- А это точно? Совершенно научно? А то Коровин обвиняет...

- Не беспокойся. Точно и научно,- ответил Громов.- Я сегодня тебя с ним познакомлю.

Мне стало не по себе. Начали подрагивать рука и нога. И вдруг стало холодно, страшно холодно, не знаю отчего.

Мы прошли по коридору и остановились возле дверей кабинета.

- Только ты сразу много вопросов ему не задавай,- шепнул Громов.

- Кому - ему? Тебе?

- Да при чем тут я? Мальчику.

- А почему нельзя?

- Тише... Не любит! Особенно, когда спрашивают о пустяках.

Громов открыл дверь, и мы вошли в кабинет. Там кто-то сидел в темноте. Громов зажег свет. И то, что затем я увидел, я не смог бы объяснить не только Витьке Коровину, но даже самому себе, своим чувствам.

Сначала я подумал, что вижу свое отражение в зеркале. Но через мгновение я дал себе полный отчет в том, что в кабинете не было никакого зеркала. И однако же, я видел свое собственное отражение. Напротив меня стоял мальчик, во всем абсолютно подобный мне, и улыбался, словно рассматривал в зеркале свое отражение.