Дмитрий Раскин - Судьба и другие аттракционы (сборник)

Ознакомительный фрагмент

— А профессор?

— Для него это уже детали, пусть и довольно любопытные. Давай-ка еще. — Энди показал на свой пустой бокал.

Глеб разлил коньяк. Они салютовали друг другу бокалами, сделали по глотку и продолжили.

— Как знать, Глеб, может и нас в свое время скорректировал какой-нибудь инопланетный Снайпс?

— Вряд ли.

— Это потому, что мы получились не очень, да? Но наш «Снайпс» вполне вероятно мог быть вообще не антропоморфным, так что не удивительно.

— А что это у Снайпса здешнего за «последний шаг»?

— По-моему, это самогипноз.

— ДНК человека положила предел их фантазиям?

— И слава богу. Им и так удалось больше, чем положено человеку. А я, если честно, устал. И от того, что тебя каждый день призывают предвкушать новую эру (представь, можно устать от созидания мира Добра!), и от их бесконечной, бездарной скоблежки. (Почему мир грядущего счастья создается в унылых дрязгах?) Да! Оцени, профессор в порядке компромисса, дабы задобрить Ульрику, соизволил убрать у всех альфов генетическую предрасположенность к онкологии. — Энди начал хохотать. — Поставить крест на их будущей цивилизации и избавить от рака, до которого просто не будут доживать, если у них нет цивилизации.

Глеб заразился от него этим хохотом.

Уже на крыльце (Глеб вышел его проводить) Энди, глянув в окошко Марии, сказал:

— Я предлагал им скрестить твою соседку с современным человеком.

— Это пошло.

— Нет, я имел в виду пробирки и всё такое, ничего фривольного, — замахал руками Энди. — Конечно, пошло. Но когда тебе всё время долбят: истина, смысл. А я вот, знаешь, мне бы просто жизни. Понимаю, да — «просто жизни» это тоже химера, только, в отличие от их химер без всего этого пафоса трансценденции и трансцендентного. В ней скепсис, уже хорошо, не так ли? «Просто жизнь» не дотягивает, конечно, она ниже истины, смысла…

— Но в ней есть что-то такое, чего не хватает истине, смыслу? Ты, Энди, начал об этом?

— «Просто жизнь», быть может, отчасти низка, но права — ниже, но шире истины, смысла.

— Может, была бы права, — ответил Глеб, — если бы не была сколько-то пошлой и с извечной своей претензией на тотальность.

— Но я имею право на пошлость, — начал Энди, — если она не агрессивна и…

— Это тоже химера, — перебил его Глеб.

— Право на пошлость?

— Пошлость без агрессии.

— А-а, ну да. То есть тебе вслед за Ульрикой тоже надо вступать в клуб профессора Снайпса. Ты же их — их до мозга костей. Я понял! А волею судеб тебя прислали закрыть нашу лавочку. — Далее, без перехода: — Как только профессор не бросился на поиски гена пошлости? Надо будет ему подсказать. Но право я всё равно имею.

— Но ведь ты не часто им пользуешься?

— Ты, кажется, пытаешься льстить?

9. Олени

Мэгги постучалась к Глебу, сказала почему-то шепотом:

— Пойдем быстрее.

Он прошел за ней следом в открытую настежь дверь Марии. Неужели случилось что-то? В коридорчике ее небольшой квартиры толпились люди. Это те, кто не уместился в ее крошечной гостиной. Вся команда станции собралась здесь. В недобром предчувствии Глеб протиснулся вперед. В благоговейной тишине все стояли и смотрели. На дальней стене комнаты, над диваном нарисованы олени: красный, зеленый, синий, еще не до конца просохшей густой гуашью. Они были похожи, сколько-то были похожи на наскальную живопись палеолита, только не было сцены охоты, оленям ничего не угрожало.

Мария стояла ту же, перепачканная краской до кончика носа.

Ульрика шепнула Глебу:

— Шла мимо, глянула в ее окошко и вот… Мы давно уже не думали ни о чем подобном.

— Да-а, — попробовал сказать кто-то и сам же осекся.

— Коллеги, — наконец-то сказал профессор каким-то глухим голосом. — Пойдемте. Мария утомилась от нашего внимания.

— Я останусь, — сказала Мэгги. — Помогу отмыться. Самой ей не справиться.

Поздним вечером Глеб зашел к ней. Собирался постучаться, но дверь оказалась не запертой, только прикрытой. Он хотел посмотреть на оленей в темноте, при нижнем свете. Мария, переодетая в чистое, отмытая стараниями Мэгги, спала на диване под этим своим рисунком. Спала, свернувшись калачиком, спрятав нос куда-то под руку, не по-обезьяньи даже, по кошачьи. Глеб догадался, что она сквозь сон сознает, чувствует его присутствие, но она не открыла глаз, ее дыхание ровно — она доверяет Глебу.

Он смотрел на оленей с нижней подсветкой (хорошо, что у Марии, видимо, уже не хватило сил, чтобы встать и выключить свет). Сейчас они были совсем уж похожи на пещерные рисунки древних людей Земли. Но красный олень улыбался. Была ли эта робкая его улыбка тогда, днем, а он не заметил, или же Мария, окрыленная успехом, пририсовывала после?

Сам не зная зачем, прошел к окну, к телескопу. Ей установили такой простенький школьный, на металлической мачте, воткнутой острием в напольное основание. Должны были пройти тысячелетия, прежде чем далекие потомки Марии начнут заселять звездное небо своими богами, а Мария уже знает, что в небе есть красные гиганты и белые карлики, ей уже рассказали о квазарах. А по ночам, должно быть, в своих кошмарах, она видит, как мужчины племени альфа вспарывают животы ее родителям.

Ульрика занималась с Марией в лаборатории, а Мэгги здесь. Обе смеялись, «как трудно, оказывается, рассказать „простыми словами“, и „надо же, как много на свете вещей, о которых помимо двух-трех вполне школярских слов вообще ничего не знаешь“».

Глеб, глянув рассеянно в телескоп, хотел уже направиться к двери, но вот на подоконнике, в стопке иллюстрированных журналов… Он вытянул за уголок. Это было старенькое пособие по искусству. Глеб пролистнул. Вот эти олени! Она срисовала как могла. Но цвета для оленей и улыбку для красного придумала сама. Глеб всё понял. Она слышала споры, знала, как Ульрика и профессор удручены тем, что «никто на этой планете никогда не нарисует оленя». Она жалела их.

Она нарисовала оленей для них.

В это время в доме напротив в небольшой столовой профессор и Ульрика. Перед профессором бутылка виски.

— Наверно, уже достаточно, — говорит Ульрика.

Снайпс наливает себе еще.

— Я понимаю, конечно, — цедит Ульрика, — не каждый день теряешь такой непробиваемый аргумент в пользу того, что вы сделали с альфами.

— Что ж, наслаждайся, — кивает профессор, — о таком подарке и не мечтала… м-да. Только смею заметить, племя Марии отличается кое-чем от племени альфа, потому, кстати, и проиграло.

— Тогда с чего вдруг траур? — Ульрика показывает на бутылку.