Борис Пшеничный - Коридоры сознания

Раз так, развиваю мысль уже применительно к Ольге, то зачем нам в кошки-мышки играть. Пока я еще не совсем спятил, давай проверим, есть ли разница между бубликом и дыркой от бублика. Сегодня же ночью я подлезу к тебе под одеяло, погреемся до утра, а там думай, как хочешь — было или не было, в мыслях или наяву. Тебе ведь, говоришь, все равно.

Оставалось выяснить, где она все-таки ночует. Решил выследить.

А под вечер Ольга пропала. Была, была и куда-то делась.

Пришел с работы Долин, бородой в меня: где? Через час прикатил Федор и тоже стал подозрительно коситься в мою сторону, будто я ее спрятал или съел. Потом оба пристали с ножом к горлу: куда дел? Сказать мне нечего, лишь отбиваюсь — не причастен, не ссорились, ничем не обидел. Сам уже встревожился: что если в самом деле из-за меня? Напугал своими поползновениями, вот она, как те рыбки в аквариуме, и легла со страху на дно. Впрочем, такую не напугаешь. Скорее всего, догадываюсь, очередной эксперимент. Затеяла что-то, а папашу не предупредила, поэтому он и мечется.

Через какое-то время обнаруживаю — нет Долина. Исчез так же внезапно, как и она. Только что шастал по дому, подавал голос — и разом испарился. Я кинулся искать. Обошел комнаты, веранду, во дворе проверил, забрался на чердак. Как сквозь землю.

Правда, отсутствовал он минут двадцать. Федор и не заметил, что его не было. Но я-то обыскался! Не мог он — не таракан — шмыгнуть в какую-нибудь щель.

Старик объявился на кухне, позвал ужинать. Физиономия кислая, словно натощак лимон проглотил. На нас не глядит, бычится. Мы стали было протестовать: как же без Ольги? Он оборвал:

— Не всем же помирать с голоду.

Мы с Федором невольно переглянулись: что он этим хочет сказать?

— Она там? — спросил я.

Старик встрепенулся:

— Где там?

— Куда вы ходили.

— Разве я куда ходил?

Соврал в глаза. Но я не стал докапываться. Федор просигналил взглядом: отстань, мол, от него, не цепляйся.

После унылого ужина, когда Долин, убрав со стола, ушел к себе, я накинулся на брата: говори, если что знаешь. Он не знал. Догадывался. Судя по всему, Ольга умышленно спряталась от нас. Затаилась где-то в доме или поблизости, а может, на другом конце города, и будет сидеть, пока мы ее не обнаружим. Но просто так искать, рыская по всем мыслимым и немыслимым местам, бесполезно, не найдешь. Надо увидеть. В этом гвоздь программы — чтобы мы увидели, где она.

Предположения брата показались мне не совсем убедительными.

— А если не увидим?

—Увидим. Никуда нам не деться. Иначе не вызволим.

— Почему «вызволим»? Она что, под арестом, взаперти?

— Вроде того. Ты же слышал, что сказал папаша: «Не всем же помирать с голоду». Наверняка она без пищи, без воды.

— Голод не тетка. Приспичит — выползет.

Я все еще не хотел верить в серьезность Ольгиного плана. Федор был другого мнения.

— Если выползет, то все — конец всей затее, разбежимся по своим квартирам. Она же понимает это и будет держаться до конца...

Ольга знала, на что она шла.

Ночью я не сомкнул глаз. Утром мне не полез кусок в горло. Весь день вздрагивал при каждом шорохе. Через сутки от меня можно было зажигать спички.

Дальше — больше. Федор стал раздражать. Долина возненавидел. Едва они в дверь, я скрывался в своей комнате. Но и в одиночестве было не легче. Сам себе опротивел. Готов был головой о стену биться. Заговариваться стал.

И знаешь, сколько это длилось? Трое суток! И все это время — каждый час, каждую минуту — не переставал думать: она ж без пищи, без воды. Все мозги прожгло. Настал момент, когда почувствовал — невмоготу больше. Спекся. И вот тогда я и увидел.

Было это так. Где-то около вечера горбился я на своей кровати, скулил от тоски. Каково, терзаюсь, ей там? Одна, в глухом подвале. Исхудала, извелась, вон какие круги под глазами. Сидит, бедняжка, в драной качалке. Колени к подбородку подвела, сжалась комочком и ждет, ждет...

Рисую себе эту картинку и, представь, даже не удивляюсь откуда мне известно — и про подвал, и про качалку, и что сидит в ней Ольга, поджав колени. Оказывается, я знаю, и где подвал. Да в доме же!

Лечу через гостиную в кабинет. Тот, что весь в приборах больше на лабораторию смахивает. Там перед дверью коврик, я его еще раньше приметил, он показался мне чужаком среди проводов и ящиков. Откидываю коврик ногой — под ним крышка с ручкой, утопленной в гнезде. Тут уж я не стал раздумывать открыл, полез.

Не просто подвал — бункер. С освещением, вентиляцией. Обустроено на совесть, капитально. Двери со звукоизоляцией. Одна дверь, вторая. Толкаюсь в ту, куда ноги сами ведут, и первое, что вижу, — Ольга в кресле-качалке. Я только глянул — от жалости у меня дыхалку закупорило: что с ней сталось. Почернела, осунулась. Глаза — одни зрачки, как у ночного зверька. Смотрит потерявшимся и счастливо найденным ребенком. Слез еще нет, но губы подрагивают.

— Милый! — рванулась навстречу. — Наконец-то!

Меня от ее голоса совсем проняло. Обнял, тискаю. Прости, говорю, если можешь. Какие же мы — это я о себе и о Федоре — какие же мы скоты, заставили так долго ждать, столько страдать! Она ведь хотела, очень хотела, чтобы хоть кто-нибудь почувствовал, как ей здесь страшно и одиноко. Кричала, звала, а мы, глухие толстошкурые твари, мучили ее, мучили...

— Да нет же, совсем не мучили, — она не слушает, перебивает. — Я верила в вас, надеялась. Вы гениальные мальчики! Пробились ко мне, увидели. Получилось!

А я и сам уже понял, что получилось. Потом узнал: получилось не только у меня. Брат тоже увидел. Еще утром. Но Долин не пустил к Ольге. Велел ждать, когда «прозрею» я.

После той встряски мы стали другими. Все четверо. В отношениях между нами исчезла настороженность. Мы как бы сблизились, сроднились. Я бы даже сказал: срослись душой, удивительное это состояние. Никто ничего друг в друге не ищет, не требует. Ни взаимных претензий, ни обид. Нас постоянно тянуло друг к другу, и когда собирались вместе, нам было легко и покойно. Причем внешне это никак не выражалось. Никто не лез с расспросами о здоровье и самочувствии, не уверял в своей привязанности, не навязывал своей участливости. Всякие слова и знаки внимания показались бы фальшью. Мы все чаще молчали и в молчании полнее, понимали друг друга. Но Долину этого было мало.

«До цели, — сокрушался он, — также далеко, как до Р-облака». Ольга тоже считала, что мы еще в самом начале пути. «Осталось начать и кончить». Занятия наши продолжались.

Однажды я решил блеснуть своими успехами. Мы были дома втроем, без Долина. Брат засел за какую-то писанину, и чтобы не мешать ему, я увел Ольгу на веранду, Устроившись по-птичьи на перила, мы вполголоса болтали, стараясь особенно не шуметь. И тут мне в голову пришел экспромт: развеселить Федора. Попросив Ольгу помолчать, я мысленно позвал его и стал насвистывать про себя арию герцога из «Риголетто». Удалось. Брат выскочил на веранду.