Владимир Фильчаков - Абсолютная власть

Вспомни, вспомни, что тебе перед полетом сказал Григорий Петрович, руководитель проекта с российской стороны.

- Жалко, Юра, что первым будет не наш человек. Ох, как жалко!

И при этом так многозначительно на меня посмотрел! Очень многозначительно! Или это мне сейчас так кажется?

Нас начинает жутко трясти - входим в плотные слои атмосферы. Закрываю глаза и молю Бога о том, чтобы не случилось ничего, чтобы оставил нас в живых, дал долететь до поверхности и мягко приземлиться. Боже, дай сесть спокойно!

В иллюминаторах бушует пламя, двигатели натужно ревут, тормозя, я считаю про себя секунды. Тело непослушно, на него навалилась дикая тяжесть, которая не дает дышать. Сердце бьется еле-еле, оно привыкло к невесомости, ему тяжело гонять кровь по такому тяжелому телу. Перед глазами разноцветные круги, я не могу поднять веки, как гоголевский Вий. Поднимите мне веки! Когда же кончится эта пытка?

- Высота тридцать километров, - слышу будничный голос Джона. - Становимся на крыло.

Тяжесть еще более увеличивается, в посадочном модуле что-то трещит. Это конструкция крыльев выдвигается из корпуса и принимает нагрузку на себя.

- Джон, а Джон, - говорю я, с трудом ворочая непослушным языком. - А если бы на Марсе вдруг не оказалось атмосферы?

- С чего бы это? - недоуменно отвечает Джон.

- Ну, так получилось бы. Вдруг ученые ошиблись?

- Чепуха! Что это тебе в голову пришло?

- Да так. Со страху, наверное.

- Ты про страх молчи лучше. Астронавту бояться не пристало.

- Ты не боишься, что ли?

- Боюсь, - сознается Джон. - Поджилки трясутся так, что зуб на зуб не попадает.

Я открываю глаза и скашиваю их на него - шутит или правду говорит? У него стиснуты зубы, и лоб покрыт крупными каплями пота. Руки лежат на штурвале, сжимая его так, что будь он непрочным, давно бы разлетелся.

- Не дрейфь, приятель, - говорю ему. - Бог не выдаст, свинья не съест.

- Какая свинья?

- Это поговорка у нас такая. Сажай эту штуку уже! Сколько можно лететь?

- Высота двадцать километров, - говорит Джон. - Ты, штурман, делом бы занялся лучше, чем про свинью болтать. Свиньи мясо не едят.

- Еще как едят. Они все жрут, что ни попадя. Они же свиньи.

- Ты говоришь как еврей, - смеется Джон. - У нас сосед был, дядя Аарон, он точь-в-точь как ты говорил. А может быть ты мусульманин? Они тоже свинину не едят.

- Я православный, - вздыхаю я. - Самый что ни на есть. Во имя отца и сына, и святого духа.

- Аминь, - смеется Джон. - Что-то я не видел, чтобы ты молился. У православных, я слыхал, икона должна быть, чтоб ей молиться.

- У меня есть икона. Она у меня вот здесь. - Я похлопал по груди. - А молиться можно и так, чтоб никто не замечал. Для этого не надо складывать руки как вы с Энтони, склонять голову и бормотать что-то себе под нос перед каждым завтраком.

- Конечно, - вежливо соглашается Джон. - Каждый молится по-своему. Высота - десять километров.

- Вот теперь можно и мне поработать, - говорю я.

Под нами сильно пересеченная местность, я вижу ее на экране локатора.

- Придется тебе, Джон, садиться на вершине горного пика, - говорю я.

Джон скашивает глаза на экран.

- Ничего. Надо будет - сядем.

- На карте это место называется долина Маринера, - сообщаю я. - Что-то у меня совсем другое представление о долинах. Долина - это ровная поверхность, равнинная река, пойменный луг, трава-мурава и плакучие ивы над водой. А здесь - рытвина на рытвине, овраг на овраге. О, вот и речка. Сухое русло. По нему когда-то бежали потоки серной кислоты.

- Почему кислоты?

- Да так. Фантазирую. Ты бы затормозил здесь.

- Скорость слишком высока. Мы же не на автомобиле. Высота - пять километров.

- Тормози, Джонни, не мучай меня. Хочу на твердь земную. Тошнит уже от космоса.

- Сейчас, сейчас. Глиссада - двадцать градусов. Высота - три километра.

- Мама моя, неужто скоро сядем?

Я сжимаю подлокотники кресла, к горлу подступает комок от волнения. Собственно, этот комок появился сразу после начала торможения, но теперь он заявил о себе во всю.

- Становлюсь на огонь, - говорит Джон через минуту.

Это означает, что наш аппарат превращается в самолет вертикальной посадки и может зависнуть над поверхностью. Лихорадочно кручу верньеры обзорного устройства в поисках ровной площадки, но на экране только нагромождения камней. Модуль зависает и начинает медленно двигаться над скалами.

- Ну? - говорит Джон нетерпеливо. - У тебя есть пять минут.

Но через пять минут по-прежнему сесть негде. Джон стискивает зубы и сообщает, что горючее на пределе, еще две минуты и назад нам уже не долететь. Он преувеличивает, конечно, но его можно понять - он нервничает и готов сесть на вершину скалы. Однако площадка все же находится. Джон опускает модуль с креном в десять градусов и выключает двигатель.

- Мама, - говорю я. - Добрались.

Мы прилипаем к иллюминаторам, не обращая внимания на то, что сила тяжести сдавливает нас так, что трудно дышать. Площадка размером с небольшой дворик, чуть побольше баскетбольной, наш модуль занял ее почти всю. Кругом громоздятся скалы красно-бурого цвета, похоже, из песчаника. Небо почти черное, с едва заметным фиолетовым отливом. При посадке мы почти не подняли пыли, она быстро осела.

- Юра, - сдавленно говорит Джон. - Поздравляю тебя.

Мы обнимаемся, похлопываем друг друга по плечам, кажется даже пускаем слезу. В эту минуту я люблю Джона и думаю о том, что никогда не сделаю прокола в тубе. Никогда! Он заслужил быть первым!

- Командир, - радостно говорит Джон, обращаясь к Энтони. - Мы сели!

Энтони лопочет что-то радостно-сопливое, мы его не слушаем. Делаем первые фотографии поверхности, я выпускаю шест с видеокамерой, поднимаю его как можно выше, мы видим на мониторе наш обгорелый челнок, окруженный скалами. Похоже, мы стоим на песчаной подстилке из красного песка.

- Давай выйдем, а? - вдохновенно предлагаю Джону. - Вместе, а?

Натыкаюсь на его сразу похолодевший взгляд.

- Что ты, Юра, - он смотрит удивленно. - А как же приказ?

Черт бы тебя побрал! Американец чертов! Приказ для него - закон, и не моги его ослушаться. Ему и в голову не придет похулиганить! Эх! Нет, дорогой, я задуманное выполню! Сидеть тебе на горшке до самого взлета!

Целые сутки сидеть и не иметь возможности выйти! Да я за эти сутки пять раз продырявлю тубу и накачаю туда пять лошадиных доз!

Самое смешное, что я так и делаю. Кто знает, что взбредет в голову Джону относительно еды - он всеяден и предпочтения ничему не отдает. Да и как можно выбрать что-то среди консервированной и запаянной в тюбики еды? Единственное, что американцы любят - это гамбургеры и хот-доги, а этого в тюбиках нет. Я накалываю суп, котлеты, картофельное пюре, копченую грудинку. Это происходит тогда, когда Джон спит, а я стою на вахте. Самому бы не наесться ненароком! А то будем драться за горшок, вместо того, чтобы стать марсианскими первопроходцами.