Владимир Михановский - Тайна одной лаборатории

Коричневая лента транспортёра бежала ровно и быстро. Мерцающие стены коридоров, опоясанные тремя рядами поручней на случай невесомости, проплывали перед ним, такие привычные, ставшие домашними за долгие годы полёта. Перед восьмым люком он остановил ленту. С минуту постоял, прислушиваясь, что было, конечно, ни к чему: восьмой люк, как и все остальные, был эвакуирован. Наконец, решительно открыв дверцу, вошёл внутрь.

В отсеке царила полутьма: после своего необычайного приключения Леон никак не мог привыкнуть к дневному свету. Чуть слышно жужжал кондиционер, и приятно попахивало яблоками.

— Что, Андрюша? — обрадованно сказал Леон. Голос его был слаб.

— Всё в порядке.

— Когда стартуем?

— Через восемнадцать минут, — ответил Андрей, глянув на часы.

— А… аннигилятор?

— Энквен проследит. — Андрей улыбнулся, садясь у изголовья друга. Глаза Леона блестели, странно большие на исхудавшем лице.

— Через восемнадцать минут, — прошептал Леон.

— Пожалуй, пора включать биосон, — сказал Андрей.

— Погоди, отмахнулся Леон, — я хочу дождаться старта. Ну и Рыжая!..

— Да, — протянул Андрей, — задала она нам задачку.

— И не одну! — подхватил Леон. — Одни эти четырёхмерные сгустки чего стоят. Поистине, природа неистощима на выдумки, как сказал когда-то Ландау.

— Не окажись ты таким настойчивым — вековать бы тебе в таком сгустке, — заметил Андрей.

— Не в этом дело. Но ты только подумай, что будет, когда учёные решат загадку этих сгустков. Какие возможности таятся здесь для землян!

Вдруг сочно ударил гонг. До старта «Зеро» оставалось десять минут!

— Жаль только, что мы ошиблись в одном, — с грустью сказал Леон. — На Рыжей нет разумных существ!

— Они есть, — с горячностью ответил Андрей.

— Пики? — сощурился Леон. — Но ведь ты сам признал, что по данным структурного анализа они созданы микроорганизмами, наподобие коралловых рифов в южных морях Венеры.

— Ну и пусть их, пики-то… Мы слишком мало находились на Рыжей и просто не успели повстречать разумные существа… В конце концов, они могли находиться в каких-то сгустках четырёхмерного пространства. Ведь попав в такой сгусток, любой предмет делается невидимым, как мы убедились на твоём примере…

— Идея! — воскликнул Леон, поражённый этой мыслью. — Что ж. Что ж, вторая экспедиция сумеет раскрыть…

Новый удар гонга музыкой прозвучал в ушах. Старт!..

Леон и Андрей торопливо задёрнули молнии противоперегрузочных скафандров. Властная тяжесть легла на плечи. Тело Леона глубоко вдавилось в пластик сиденья. Андрей успел перехватить просьбу в его глазах и со страшным усилием поднял руку, на которой как будто повисла добрая сотня килограммов, тянущая вниз. Но он успел дотянуться до панели и включить круговое наблюдение.

…Стены каюты вспыхнули и исчезли. Вокруг них бушевало малиновое пламя. Огромные багровые языки метались, переплетаясь друг с другом. Поверхность планеты стремительно падала вниз, на глазах затягиваясь бурыми облаками. Вскоре растаяли самые высокие пики, и лишь колеблющаяся непроницаемая пелена окружила со всех сторон «Зеро».

— Прощай, Рыжая, — прошептал Андрей непослушными от тяжести губами.

— Не прощай, а до свиданья, — поправил его Леон, повернув голову и вглядываясь вниз, как будто там можно было ещё что-нибудь разглядеть…

Путь «Таиры» долог

Человек глубоко вздохнул и раскрыл глаза. Сознание возвращалось медленно и как бы толчками. Окружающие предметы были ещё в тумане, но свинцовая тяжесть в конечностях начала таять, уступая место пьянящей лёгкости.

Лежать навзничь не очень-то удобно, даже пошевелиться в ванне нельзя: к каждой точке тела присосались бесчисленные нитевидные отростки, связавшие воедино человека и биостат, занимавший весь отсек.

Но вот одна за другой нити начали отключаться и опадать. Наконец осталась лишь одна пульсирующая жилка, оканчивающаяся на левой половине груди, там, где медленно начало биться сердце. Дрогнув, отключилась и последняя нить.

Смертельно-бледное лицо человека окрасилось слабым румянцем. Он пошевелился и осторожно повернулся на бок.

Матовый свет люминофоров, лившийся со стен и потолка, нестерпимо резал глаза, и человек опустил веки. Когда через миг он снова раскрыл глаза, вокруг сгустились сумерки: это сработал киберкорректор.

Человек поднялся и неуверенно шагнул. Ноги казались ватными и подгибались.

Подойдя к полукруглому тайм-пульту, человек долго вглядывался в ярко-красную шкалу, на которой горела чёткая цифра «40». Столько лет длился его очередной сон… Затем человек перевёл взгляд на маленький кофейный экран, расположенный под шкалой. Всё, как и должно быть: посреди экрана мерцала цифра «8», — число часов, прибавившихся к возрасту человека за время анабиотического сна. Теперь он может бодрствовать четыре часа. Восемь и четыре — это двенадцать часов. Да, за один цикл, составляющий сорок лет ракетного времени, он физиологически постарел ровно на один день.

Беззвучно пошевелив губами, человек отвернулся от пульта и подошёл к выходному люку. Походка его с каждым шагом становилась более уверенной, плечи распрямились и в глазах появилось осмысленное выражение.

Узкий коридор встретил человека успокаивающим жужжанием кондиционера. Всё, казалось, было таким же, как и в прошлое бодрствование, — и зелёные сигнальные огоньки, мозаикой бегущие по полу, и затейливые пластиковые узоры на покатых стенах, и грозовой воздух, напоённый запахом сосны.

Человек на ходу провёл пальцем по стене. Пыли не оказалось — Киб все годы добросовестно следил за чистотой корабля. Да и откуда взяться тут пыли? И человек вдруг с острой тоской подумал, что старательный робот будет всё так же сметать несуществующий сор, когда стремительная «Таира» будет мчать в пространстве его уже безжизненное тело…

Но времени было немного, а дел — не так уж мало.

Человек решительно потянул на себя ручку и вошёл в штурманский отсек. С помощью поручня он очутился в центре огромной сферы. На чёрной её поверхности холодно горели звёзды. Рисунок их значительно изменился по сравнению с тем, который мерцал здесь в прошлый раз, сорок лет назад. Пути перемещения каждой звезды были обозначены светящимся пунктиром.

Сегодня он проснулся в девятый раз. Значит, протекло триста шестьдесят лет эйнштейновского времени с того момента, как он, осуществляя идею Большого Мозга, уснул, целиком отдавшись во власть биостата.