Энн Маккефри - Город, который боролся

— И не важно, о каком флоте тебе рассказывали, нигде в Центральных мирах людей не делают рабами, — с чувством сказала Чанна. — От одной мысли об этом у меня вся спина покрывается мурашками.

— Даже преступников?

— В первую очередь преступников, — ответила Чанна, негромко рассмеявшись. — При громадных возможностях, которыми обладают капсульники, Центральные миры должны гарантировать, чтобы их внутренний облик соответствовал высоким моральным и этическим нормам, запомни это.

— Что такое этика? — спросил Джоат.

— Кодекс поведения, принятый в обществе, — ответил Симеон, — честность, неподкупность, личная ответственность, стремление выполнять свой долг и отвечать высочайшим нравственным нормам.

— А ты хозяин этой станции? — спросил Джоат, и его голос дрогнул от благоговейного трепета.

Чанна, услышав подобное предположение, удивленно рассмеялась.

— Хотелось бы мне, — пылко ответил Симеон.

— Помнишь мой рассказ о том, как дорого создавать и обучать людей в капсулах? Я тебя не обманывала. К тому времени, как Симеон получил образование, он уже был должен Центральным мирам астрономическую сумму.

— Ха! А ты говорила, что у вас нет рабов.

— Их действительно нет. Каждый капсульник имеет право выплатить свой долг и работать по найму. Многие так и делают, а потом располагают своим временем по своему усмотрению. Долг за капсульников из управляющего персонала, таких, как Симеон, часто выплачивают корпорации, а когда те рассчитываются с ними, то начинают работать по контракту.

— Ты уже расплатился сполна, Симеон?

— Нет, хотя моя ставка по контракту достаточно высока. Но, как я уже упоминал, у меня есть хобби…

— Ну и какое? — спросил Джоат.

— У меня есть двуручный меч и коллекция кинжалов, туда входит и флаг полка с орлом времен Гражданской войны.[12]

— А, это клево! А огнестрельное оружие у тебя есть?

«Что делать с этими мальчишками?» — подумала Чанна.

— Ага, — охотно отозвался Симеон. — У меня есть даже настоящее кремневое ружье и М-22. И один из первых выпущенных в мире переносных лазеров!

— Не кисло! — В этот момент Джоат, казалось, забыл о присутствии Чанны. Его голос зазвучал громче, словно он снова выбирался из того убежища, в которое поспешил ретироваться. — Все виды древнего оружия.

— Все, что пожелаешь. Даже римский гладиус.

— Что?

— Вопрос по делу, — заметила Чанна.

— Короткий меч. Ему больше трех тысяч лет, — вставил Симеон. Молчание. — Конечно, это, возможно, репродукция. Но, даже если это и так, он все же чертовски хорошо выполнен для артефакта той эпохи. Я знаю, где он хранился, по крайней мере, пять последних веков. Источники свидетельствуют, что вначале им владел легендарный коллекционер Пауджитти, потом он был раскопан в руинах его виллы.

«У меня пересохло в горле, — подумала Чанна через час. — Просто поразительно, сколько всего он знает». Джоат, вероятно, ловко отвертелся от формального образования, но галдел, как галчонок, выдавал настоящие перлы по поводу всего, что ему было интересно. Она по-настоящему разозлилась. Просто преступление, что о таком ребенке, как Джоат, забыли, как о зерне, оставшемся в углу лотка. Или просто варварски проигнорировали его, сочтя совершенно бесполезной личностью, как игнорировали инвалидов до изобретения капсул. В его голосе звучала откровенная жажда знаний. Он подбирался все ближе и ближе… Она уже видела маленькую, свернувшуюся калачиком тень, а временами и блеск его глаз, когда он поворачивал голову.

— Но оружие — лишь часть того, что я коллекционировал все эти годы, — говорил Симеон. — У меня есть потрясающие стратегические игры — всех видов…

Чанна была шокирована. Неужели Симеон хочет усыновить ребенка, чтобы сделать его партнером в своих играх? Но потом она поняла, что он лишь расставляет сети.

— Я не знаю капсульников, которые усыновляли детей, но, мне кажется, это пойдет тебе на пользу, Джоат. Это принесет тебе безопасность, уверенность в завтрашнем дне и дом, который будет твоим собственным, и тебе не придется метаться из одной дыры в другую, когда отсек будут инспектировать. Ты будешь регулярно есть и ходить в инженерную школу.

Из ледяной тьмы Чанна услышала тихое «да».

— Обдумай это сегодня вечером, а? — сказал Симеон. — Завтра ты сможешь подняться и осмотреть комнату, которую я тебе приготовил. Если хочешь, поговори с Чанной и еще раз обсуди все это.

— Да, — донеслось из мрака уже более отчетливо.

— Хорошо, — прозвучал довольный голос Симеона. — Если у тебя к вечеру возникнут вопросы, просто задай их вслух — я отвечу.

Глава 4

«Какая это честь — завоевать доверие ребенка, — думал Симеон, — в особенности того, кто прошел через такие испытания, как этот малыш. Наверное, прежде я никогда не был так счастлив». Он подозревал, что это чувство и называют «трепетом», к тому же он поймал себя на мысли, что ему постоянно хочется улыбаться. После того как Джоат вышел из кормового отсека, отношение к жизни самого Симеона сильно изменилось.

«Это, конечно же, действительно было в какой-то мере неожиданным…».

Любому, впервые увидевшему Джоата при свете дня или света дневных ламп, он не показался бы привлекательным. Низкий для своего возраста, страшно худой — просто на грани истощения, с громадными голубыми глазами на лице, которое было скрыто под толстым слоем из сажи и машинного масла и могло оказаться любого цвета: от серого до черного. Блеклые серые волосы, никогда не знавшие расчески, торчали в разные стороны. Он был одет во взрослый комбинезон с отрезанными рукавами и штанинами. Последним штрихом столь мрачной картины была сильнейшая вонь.

— Раньше я никогда не слышала имя Джоат, — нарочито небрежно начала разговор Чанна. — Оно даже не говорит мне, откуда ты родом, что обычно сразу можно сказать по имени. Например, я ношу фамилию Хэп, потому что родилась на станции «Сокол» Альфы Проксимы.

— Меня зовут Джоат, — ответил парнишка, вызывающе подняв голову. — Это мое собственное изобретение. Оно означает «мастер на все руки»,[13] а это значит, что я умею делать все… понемногу.

— Значит, это прозвище, — констатировала Чанна. — Может быть, тогда мы будем звать тебя Джеком?

Джоат ехидно и с очевидным удовольствием посмотрел на нее…

— Почему? Это же мальчишеское имя.

— Ты… девочка? — спросил Симеон, произнеся «д» диафрагмой, от чего это прозвучало удивленно.