Константин Радов - Жизнь и деяния графа Александра Читтано, им самим рассказанные.

Все дружно покосились в сторону парня. Надо же убедиться, что будет стрелять. Не сомневайтесь, милые, этот — будет! Глаза горят, словно на девку лезет!

Со скрипом рангоута и угрожающими воплями арабов, пиратский корабль скользит вдоль правой раковины. Стройный и хищный силуэт — классическая медитерранская шебека. Наклонная фок-мачта, почти горизонтальный длинный бушприт. Палуба изящным балконом убегает далеко за кормовой транец. Словно хвост у морского ястреба. Паруса ничуть не больше наших, а корпус… Вот где секрет скорости! Не такой узкий и длинный, как у галеры, но недалеко от нее ушел. Конечно: вон весла лежат на палубе, и весельные порты есть, между пушечных… Надводный борт, естественно, низкий: футов на пять, против нашего. Прекрасно! Их залп на такой дистанции в трюм пойдет, а моя картечь — на уровне голов и чуть ниже!

Наклонные длинные реи врага повернулись, паруса захлопали, теряя ветер. Похоже, рулевой переложил руль на борт: судно замедлилось и начало боком приближаться. Крики стали неистовыми, захлопали выстрелы. Я бросился ниц. Ага, они считают «Марион» уже своим и не хотят уродовать ядрами — ружейным огнем очистят палубу, и вперед! Первая веревка с трехлапым крюком на конце взвилась в воздух, за ней другие. Еле увернулся от острия! Вот теперь пора. Не поднимаясь на ноги, достал длинным пальником ближайшую бортовую пушку — прямо гром небесный! Половину пороха вынесло через раздолбанную втулку. Слава Богу, не лопнула! Схватив фитиль из-под ног рванувшихся к борту поджигателей, метнулся к дальней, выпалил — вовремя, самые резвые пираты уже приготовились прыгать. Их просто сдуло, так густо летела картечь. За дымом плохо видно: что там, на вражьей палубе? О, есть один костер! Почему всего один?! Не добросили? Или Пашка половину матросов перестрелял?

Влетаю за баррикаду… Так и есть! Только не Пашка: не так лежат. Выглядывали поверх досок, когда по ним дали залп? Да, не бывали они в баталии. Теперь учить поздно. Хватаю зажигательный мешок, с раскрута перекидываю пиратам, целясь на огонь. За ним другой, потом бутыль с кислотой: угощайтесь, друзья, мне не жалко! Уцелевшие матросы впали в горячку боя и без принуждения мне помогают. Один выскакивает из-за нашего укрытия, занося стеклянное оружие над головой…

— Стой, дурак!!!

В бутыль попадает пуля, безумца окатывает тяжелым дымящимся потоком — вопль его способен обрушить небо, но кислота не успевает глубоко проесть плоть: залитая скипидаром одежда вспыхивает, превращая тело в сгусток живого пламени, бегущий по горящим лужам сюда, где зажигательные снаряды и начатый бочонок с порохом…

Громовый удар настигает в воздухе. Волосы вспыхивают, но в следующий миг я больно врезаюсь в море. Вынырнув, мучительно откашливаю соленую воду. Тянет вниз. Отстегиваю шпагу, скидываю обувь… Что там еще? Кошелек? Жизнь дороже, пусть тонет. Совсем не помню, как успел прыгнуть. Поперек всего судна — дивлюсь, что жилы не лопнули! Сверху падают обгорелые клочья, надо успокоить дыхание и плыть. Подальше от огня и пиратов: за горящим «Марионом» не видно, что сталось с их кораблем. Конечно, мне не осилить десятки миль, отделяющие от берега, но остается шанс продержаться на воде, пока заметят с какого-нибудь судна…

Все оказалось бесполезно. В морском просторе пловцу не укрыться. Через малое время меня догнали, утихомирили веслом по голове и оглушенного втащили в шлюпку.

ESSE DELENDAM!

- Алла-а-а-а-аху акбар!

- Ашхаду алля иляха илля лла-а-а-а-а-а...

- Ашхаду анна Мухаммаду расулу-лла-а-а-а-а-а...

Издалека плывет над землей протяжное пение муэдзина. Солнце едва зашло, значит - зовет к вечерней молитве. Много дней прошло, пока стал различать отдельные слова в заунывных руладах.

Очнувшись на пиратской шебеке, я не чаял остаться живым в окружении свирепых, как бешеные псы, берберийцев. Еще бы им не злиться: добыча, которую почти держали в руках, догорала неподалеку, свое судно выглядело немногим лучше. Огонь на палубе врагам удалось погасить - все же такая толпа на борту; но останки такелажа висели палеными обрывками. Мачт нет - то ли пришлось свалить в борьбе с пожаром, то ли сами упали, когда перегорели ванты. От парусов тоже мало что осталось. Чуть не половина ватаги убита, ранена или обожжена. Знали бы злодеи заранее, что так будет - ни за что бы не погнались, теперь же вымещали ярость на пленниках. Покойный Гастон, к несчастью, оказался прав.

Уцелели при взрыве те, кто был на баке - хотя не все. Капитан Пажес со сломанной рукой, трое напуганных до окоченения матросов и мой Пашка: похоже, этому парню природное чутье помогает выбрать самое безопасное место. Высокий молодой араб с красивым, но изуродованным гримасой жестокости лицом подошел, что-то приказал: пленных моментально поставили на ноги у фальшборта. Погода стояла отнюдь не штормовая, но меня повело вбок и приложило о палубу; кто-то пинал босыми ногами по ребрам, однако при таком головокружении и сапогами не подняли бы. Так и оставили в покое. Араб говорил что-то, не заботясь о переводе: понятна была только интонация, гневная и негодующая. Видимо, важный чин изволил пенять, что неверные посмели противиться ему, защищая свою жизнь и имущество. Разгорячившись от собственных речей, выхватил клинок и одним мощным взмахом снес голову ближайшему пленнику. Другой попытался закрыться ладонями: сначала кисти рук упали на палубу, потом оставшиеся части, до плеч, наконец рухнувший в агонии обрубок человека, содрогаясь в луже крови у ног своего мучителя, лишился головы.

Этьен Пажес стоял в ряду следующим.

Наверно, он тоже стал бы жертвой безумной ярости, если бы толпу глазеющих на бесплатное зрелище магометан не раздвинул человек с манерами, столь же властными, как у первого, только старше его. Успокаивающе положив руку на плечо молодому, заговорил - указывая рукой то на одежду капитана, отличавшую обладателя от простолюдинов, то на окружающее безобразие. Понятно без слов: на исправление судна требуются деньги, и выкуп за пленника не будет лишним. Соглашаясь с бесспорным доводом, но все еще кипя неутоленной кровожадностью, тот повернулся дальше... А дальше был Пашка.

Собрав все силы, я наконец сумел подняться, цепляясь за обугленный планшир, и пытался сообразить - как объяснить без языка, что мой слуга тоже будет выкуплен, когда мальчишка устроил свою пантомиму. Сорвав с шеи нательный крестик, он плюнул на него, бросил на палубу и принялся топтать.

- Павел!

Мой голос прозвучал хрипло и незнакомо, как чужой. Парень обернулся:

- Кончилась ваша власть боярская! Довольно меня гнести!