Владимир Лещенко - Идущий сквозь миры

В основном гости были заняты истреблением всевозможных блюд.

Заиграл оркестр. Музыка тут тоже отличалась заметным своеобразием.

Рваные, словно нарочито аритмичные, лишенные привычной гармонии мелодии напоминали скорее что-то восточное или арабское. Тут всего пять нот, и изобрели их в Турции.

Марите появилась у моего столика словно ниоткуда – еще минуту назад ее в зале не было.

– Ты, как всегда, вовремя, дорогая, – поприветствовал я ее.

Она, целомудренно чмокнув меня в щеку, устроилась рядом.

Я смотрел на Марите, и, как всегда, мне не хотелось отрывать от нее взгляд. Я любовался ею. Избитая фраза, смысл которой я понял только здесь и сейчас.

Темные пышные волосы, спадавшие на плечи и ниже, белоснежная атласная кожа, черты лица словно вышли из-под кисти великого художника, фигура, достойная богини… А под черными бровями – синие глаза. И не обычного, чуть блеклого оттенка, которые можно увидеть нередко, а яркие, ультрамариново-синие – той глубокой синевы, что в полумраке спальни кажется непроглядной ночной темнотой.

Нет, как бы то ни было, этот мир преподнес мне чудесный подарок – возможность любить такую женщину и быть ею любимым.

Пусть не первая красавица мира, и, может, даже не из первой сотни. Но из первой тысячи – точно. Марите Кодукайте-Королева, не имеющая, разумеется, представления, что имеет полное право на фамилию Кирпиченко, и даже на российское (а то и еще какое – кто там знает, что теперь у меня дома) гражданство.

За соседним столом, где сидели больше двадцати человек – все мои шапочные знакомые, – провозгласили тост за процветание отечественного кинематографа и дальнейший рост числа снимаемых турбокартин (так тут еще называли фильмы).

Вслед им я наполнил вином большие пузатые бокалы – из таких впору тянуть пиво в жаркий день.

– Давай выпьем за кино, благодаря которому я встретил тебя.

– Не увлекайся выпивкой, – украдкой дернула меня за рукав жена. В отличие от меня, осушившего бокал почти до дна, она отпила совсем немного. – Не уподобляйся этому… Омару Хайяму.

– Кому? – Откровенно сказать, это имя в ее устах меня удивило – особо глубокого знания поэзии за ней я как будто не замечал.

– Ну, это один восточный поэт. Ты разве про него не слышал? Он все вино воспевал и там пьянство всякое, развлечения с девицами на природе.

Я только улыбнулся, услышав столь поверхностное суждение о великом персидском поэте.

Меня окликнули. К нашему столику продвигался, неся впереди могучее брюхо, свидетельствующее о добром аппетите и несчетных бутылях выпитого пива, Иосиф Фельдбауэр – коммерческий директор моей кинокомпании.

– Слушайте, Василий, вы-то мне как раз и нужны, – произнес он, посылая Марии воздушный поцелуй. – Тут к нам обратились деятели с Бритиш-Синема. Собираются снимать совместно с нами фильм о завоевании Британских островов римлянами и почему-то хотят, чтобы именно вы написали сценарий.

– Да ну? – изумился я.

– Клянусь! Говорят, в историко-героическом жанре вам сегодня нет равных. Хотят вставить туда магию, друидов, ну и все такое. Собираются пригласить на главные роли Жерома де Бре и Анну Белоярскую.

– Белоярскую? И что же они там собираются снимать: «Юлий Цезарь в постели с царицей галлов»? – с нескрываемым ехидством в голосе осведомилась Марите.

У моей жены есть несколько пунктиков, самые значимые из которых – ревность, вечерние платья и Анна Белоярская. Само собой, наверное, всякая актриса в этом мире черной завистью завидует этой шикарной платиновой блондинке с ярко-зелеными глазами. Но у нее это приобрело прямо-таки форму мании.

Помню, как пару месяцев назад какой-то итальянский князек из городка, который и не на всякой карте найдешь, посмотрев очередной фильм с ее участием, пожаловал Белоярской титул маркизы. Марите два дня ходила злая как сто чертей, успев раз десять наорать на меня ни за что.

– Да. Именно так – не лучший сценарист в мире, но лучший специалист по сказкам для взрослых, – продолжил Фельдбауэр, старательно проигнорировав слова моей жены. (По его мнению, актер – необходимое зло в кинопроизводстве.) – Скажу откровенно, сперва я вас не оценил. Когда прогремел ваш «Мрак-варвар», был весьма удивлен. Да. Только вот, скажу вам, ваш Мрак какой-то не такой. Дикарь из гиперборейских лесов должен быть другим, это должен быть именно дикарь, грубая необузданная сила. А у вашего героя слишком много интеллекта и тонких чувств. Настоящий дикарь схватил бы свою невесту за волосы и просто оттащил за ближайшие кусты, а ваш…

– Вот уж не знал, что вы так близко знакомы с жизнью диких племен, – оборвал я Фельдбауэра.

Расхохотавшись, он удалился к другому столику.

– И все-таки кое в чем он прав: Мрак и в самом деле у тебя недостаточно дикий, – надув губки, сообщила мне Марите.

Я промолчал. Что бы, интересно, они сказали, если бы узнали, что я писал Мрака с моего знакомого, который и в самом деле убил одного из последних царей Атлантиды?

Домой мы возвращались уже затемно. Мария прикорнула у меня на плече, подремывая.

Меня после выпитого тоже малость клонило в сон, но в себе я был уверен – в конце концов, мне приходилось на своем веку не раз поглощать гораздо большие дозы спиртного, да и машин на ночной дороге почти не было.

Когда «стриж» остановился за воротами нашего дома, мне пришлось растолкать сонную жену. Она недовольно повела плечиком в ответ на мою попытку отнести ее в дом на руках и скрылась в своей комнате, то ли случайно, то ли нарочно повернув ключ в двери с той стороны.

Я отправился к себе в кабинет.

Спать не хотелось, хотя на плечи ощутимо давила усталость – и не просто усталость после насыщенного дня.

В ней был привкус все чаще посещавшей меня непонятной тоски.

У меня есть почти все, что может желать человек. Богатство – пусть и не чрезмерное, известность – пусть и не слава, дом, любимая женщина… Но дело в том, что я, отправляясь в путь, искал вовсе не это.

Кто-то, может, не поймет меня, но тоска по дому – не выдумка сентиментальных дураков. Ее чувствуют даже звери.

Пусть мне не в чем себя упрекнуть: я сделал все, что мог, чтобы вернуться, – и если не сумел, то не по своей вине. Но все же…

Или, может, причина этого странного чувства – возраст?

Я ведь уже далеко не юноша. Мне даже не те двадцать шесть, как было тогда, когда я против воли покинул свой мир.

А ведь каждый год после этого можно смело засчитывать если не за два, то за полтора уж точно.

Я действительно очень устал от этих бесконечных дорог, от бесконечного калейдоскопа миров. Ведь устать может не только тело, но и душа… Человек, в конце концов, не создавался в расчете на жизнь во многих вселенных.