Владимир Краковский - ДЕНЬ ТВОРЕНИЯ

И, подумав вот такими бессловесными мыслями, она почувствовала, что любовь исходит из ее тонкого тела – теплом из бедер, сиянием из головы, трепетом из ног, вздохом из груди, взглядом в потолок из глаз… И, покинув тело, окружает ее любовь плотным облаком, душным и густым – ни вздохнуть уже, ни глянуть… И кажется юной Тине, что сейчас новый человек на свет появится…

Но вместо этого громыхает щеколда и появляется дядя Валя – в дверной раме, как произведение живописи: двадцатый век, соцреализм, масло. В одной руке у него кринка с молоком, в другой – миска с овощами, с фруктами, а на лице улыбка – к племяннице обращенная.

«Мучаешься?»-спрашивает он и сочувственно рассматривает лежащее тело: тоненькая шея, и ножки тоненькие еще, и коленки бугорками, а в бедрах – широта и тяжесть – извечный женский замысел уже проглянул. Садится дядя Валя на корточки, потому что единственный здесь табурет занят продуктами для питания, вроде как обеденный стол, – садится на корточки возле Тины и вздыхает.

«Ничего, – говорит он, успокаивает. – Помучаешься и воскреснешь. Это пустые муки, они без следа проходят. Любовь – она как сон. Все муки от любви – выдуманные».

И рассказывает, как в детстве ему однажды приснилось, будто нашел деньги. «Тогда еще тридцатки были, – рассказывает, – так их целую пачку толщиной пальца в четыре, не меньше. И вот бегаю по огороду – туда-сюда, ищу, куда бы спрятать. В землю зарыть – дождем размочит, с собой, под рубашку сунуть – заметят, отберут. Кто отберет – не знаю, а боюсь, сердце – бух-бух, от страха, что отберут. Бегаю, бегаю, значит, по огороду, прижимаю к себе эту пачку, и вдруг – проснулся. Не поверишь, наверное: заплакал, когда понял, что сон. Господи, думаю, такие деньги! А сам руки к груди тисну, будто пачка еще тут, и слезами обливаюсь, поскольку ее нет… Веришь, под подушку заглядывал – пусто… Вот так. Ничего ведь не было, а – плачу. Не имел я этих денег, а переживаю, что потерял… Так и любовь: ничего нет, а переживает человек. Потом, конечно, смеется: какой я, мол, дурак – из-за ничего переживал. Ты еще посмеешься, племянница. Года через три-четыре замуж выйдешь, меня на свадьбу пригласишь, и – вместе посмеемся. Спасибо мне скажешь, что не позволил тебе со сна глупостей наделать. Я еще «горько!» на твоей счастливой свадьбе пьяным голосом кричать буду…»

«Дядя Валя, – вдруг говорит Тина чистым звонким голосом. – Вот я стану взрослой и буду ненавидеть вас всю жизнь. Зачем вам это?»

«Э-э! – дядя Валя машет рукой. – Ты тысячу раз переменишься».

И рассказывает еще случай. Как, будучи подростком, полез к соседу за яблоками и был пойман. Сосед, сильно обозленный прежними опустошениями своего сада, поймав дядю Валю, возжелал для него особо унизительного наказания: на глазах у вышедших из дома своих дочек, ровесниц дяди Вали, зажал голову пленника меж своих колен, стащил с дяди Вали портки и под стыдливое хихиканье дочек отстегал его ремнем по голому заднему месту… Дядя Валя очень переживал этот случай и твердой клятвой поклялся отомстить – когда вырастет – обидчику, и даже наточил большой нож и спрятал его, с тем, чтоб в зрелые годы не тратить времени на подготовку, а сразу приступить к исполнению мести – зарезать соседа насмерть.

«А месяц назад, – говорит дядя Валя, – я рекомендовал этого соседа в члены колхозного правления. А народу так сказал: он мужик хоть и в годах, но еще крепкий, а хозяйственней его в колхозе не сыщешь. Послушался народ, избрал… А нож заточенный соржавел, должно быть, весь, я и помнить забыл, куда его спрятал. Человек – существо очень изменчивое, за жизнь и злость тысячу раз пройдет, и любовь – местами попеременяются, так что не станешь ты меня, племянница, ненавидеть, спасибо скажешь».

И уходит дядя Валя.

А Тина – молоко попьет, доску в стене подергает, фруктов-овощей поест и ложится обратно на топчан, в потолок глядит. И выходит из нее преждевременная любовь к Верещагину, душным облаком плотно окружает, и кажется, что некто преждевременный кричит, а самой – ни вздохнуть, ни охнуть.

Это со стороны смотреть – вроде бы пустяк. А на себе испытаешь – жуткое дело.

Тем временем мальчик Коля сочинил вторую песню.

От первой она отличалась очень важным признаком: в ней были слова.

Если с предысторией, то вот как это случилось.

Шел Коля по улице, а впереди – парень с девушкой. Девушка смеялась, приплясывала без всякого повода, а иногда клала парню на плечо голову и шла в этом неудобном положении шагов пять или шесть. Одним словом, всячески демонстрировала свою радостную и нетерпеливую любовь.

А как раз накануне пролился с неба дождь и кое-где на асфальте встречались лужи. И вот девушка вступила в одну из них, так как положенной на плечо парня головой не имела возможности смотреть вниз. Парень тоже вступил – из солидарности, что ли, ведь он мог смотреть вниз, но это не имеет для дальнейшего развертывания событий никакого значения. А тот факт, что вступила девушка, – имеет. Потому что после этой оплошности парень готов был двигаться дальше, а девушка – нет. Она заойкала, голову, естественно, с кавалерова плеча убрала и стала прыгать на единственной чистой ноге. А другую поджала – в красной лакированной туфле, забрызганной грязью.

А парень шел с портфелем – студенты они, что ли, были. И вот, покровительственно улыбнувшись на громкие восклицания своей подруги, он расстегнул портфель и вынул из него тонкий журнал – наверное, не нашел ничего похуже. Выдрал из этого тонкого журнала лист, помял, чтоб размягчить глянцевую высококачественную бумагу, и дал девушке. А та обтерла этим мятым листком туфлю. И они пошли дальше, продолжая вести себя так же, как и до этого, вернее, девушка продолжала. А парень как шел, так и шел. Он себе никаких неприличных выходок не позволял.

А листок они выбросили. Вернее, девушка выбросила. Парень, как вырвал, так больше в его судьбе участия не принимал.

А мальчик Коля его подобрал.

Теперь хоть тресни, хоть тысячу лет гадай: интуиция какая особо мудрая подсказала Коле этот негигиеничный поступок или просто детская дурость безмятежно проявилась поднимать всякую грязную гадость.

Как бы там ни было, а поднял Коля листочек, расправил его и стал читать, что в нем есть, хотя прежде особой склонности к печатному слову не питал, а тут вдруг зачитался; так что, пожалуй, это все же скорее всего интуиция подсказала, а не детская глупая дурость.

Прочитал Коля сквозь размазюканную грязь напечатанное на листке столбиком стихотворение и не то чтоб радость или удовольствие испытал, а душа у него заныла.

Это совершенно различные вещи: испытать радость, удовольствие и заныть душой. Можно, например, встретить на улице своего лучшего приятеля и при этом, конечно, обрадоваться, испытать удовольствие от встречи. А можно увидеть совершенно незнакомую девчонку, до которой тебе никакого нет дела и – ни с того ни с сего вдруг заныть душой.