Челси Ярбро - Отель Трансильвания

- Такая жизнь ведет к одиночеству, дорогая. Лицо Мадлен порозовело, и она, понизив голос, возразила:

- Вы думаете, брак с де Ла Сеньи упасет женщину от одиночества? Вы полагаете, что я обрету свое счастие в замужестве с кем-то из них? - Она указала на резвящихся впереди всадников и скривилась от отвращения.- Пускай вы одиноки, но ваша жизнь

интересна!

Секунду подумав, граф осторожно кивнул.

- Да, полагаю, в моей жизни имеется кое-что занимательное.

- Вот, например, прошлым вечером,- поменяем тему беседы Мадлен, чтобы чуточку успокоить,- вы рассказывали об использовании пара для то, чтобы приводить в движение корабли. Но вы вели себя не как Боврэ, который, если и стал бы говорить о

подобных вещах, то вовсе не потому, что он ими интересуется, а чтобы привлечь внимание окружающих к своей собственной невероятно скучной персоне. А вы хотели привлечь внимание публики к паровым механизмам. И очень доходчиво все объяснили. Раз вода может крутить мельничное колесо, то это может делать и пар. Не понимаю, почему все твердят, что это невероятно. Я думаю - они не правы.

Сен-Жермен сморщил нос, сверкнув белозубой улыбкой.

- Причина проста: вы упрямы и своенравны. И все общепринятое вам не по вкусу. Лицо девушки потемнело.

- Вы ошибаетесь, граф.

- Все это вздор, Медлен.

Граф подъехал ближе, его стремя коснулось стремени спутницы.

- Неужели вы так несчастливы, моя дорогая?

- Да... нет... Не знаю.

Мадлен низко опустила голову, опасаясь расплакаться, если заглянет в сочувственные глаза.

- Хочется мне того или нет, я выйду когда-нибудь замуж. Рано или поздно мне все надоест, и я поддамся на уговоры.

Она оглянулась через плечо.

- Граф, посмотрите, там едут женщины, и молодые, и те, что в летах. Но на деле они все - старухи.- Девушка повернулась к графу.- Со временем я стану такой, как они, и даже о вас буду вспоминать с холодным недоумением.

- Мадлен...

- Не говорите со мной так ласково, граф. Это невыносимо. Вы бередите надежды, а выхода нет. Ж Мадлен дала шпоры лошадке и, грациозно качнувшись в седле, поскакала вперед. Сен-Жермен последовал за ней, держась достаточно близко, чтобы

ее подхватить, если кобыла взбрыкнет, и в то же время достаточно далеко, чтобы его присутствие могли счесть докучным.

Отрывок из письма врача Андре Шенбрюнна графу Ц Сен-Жермену.

"12 октября 1743 года.

...Лечащий врач удостоверяет досточтимого графа, что в отношении пострадавшего были приняты все возможные меры, долженствующие способствовать восстановлению подвижности в поврежденных коленях. К сожалению, означенный пострадавший вряд ли когда-либо сможет передвигаться без костылей. Врач выражает глубокое удовлетворение тем, что раны по разумному повелению графа не бинтовали, а лишь промывали, именно это распоряжение и помогло оберечь от смещения обломки костей. тех пор пока ноги упомянутого Эркюля не окажутся в состоянии удерживать вес его тела, ему не следует покидать постель. Лихорадка уже прекратилась, так что довольно скоро выздоравливающий получит возможность исполнять ручную работу, которая не требует перемещений в пространстве.

..Маковым отваром поить пациента следует лишь для снятия боли, буде она сделается совсем нестерпимой, однако не часто, чтобы выздоравливающий к нему не привык.

Граф может в любое удобное для себя время навестить упомянутого Эркюля, дабы лично удостовериться, что заражения не случилось и опасности для жизни пострадавшего нет. В случае необходимости пациенту могут делаться кровопускания.

Выражая готовность служить досточтимому графу и любому из его домочадцев во всякое время дня и ночи, нахожусь всецело в вашем распоряжении,

Андре Шенбрюнн, врач. Рю де Экуле-Ромэн".

ГЛАВА 6

Люсьен де Кресси окинула затуманенным взглядом полутемную спальню. Хотя она засыпала здесь каждый вечер, с тех пор как вышла замуж за Эшила, комната выглядела чужой. Начиная с тяжелого балдахина над ложем и заканчивая высоким золоченым комодом у дальней стены, все тут было безрадостным, не греющим душу. Иногда ей казалось, что даже в покоях китайского императора она освоилась бы скорей.

Недавно в комнате находился муж, потом он ушел. Люсьен не могла определить, давно ли. Верно одно: в вино, которое он приносил, подмешали наркотик. Женщина шевельнулась и почувствовала, как неестественная слабость расползается по всему ее телу. Она вцепилась в простыни, как утопающая, страшась того, что с ней происходит. Каждый день Люсьен внушала себе, что сможет еще потерпеть, но по ночам ложность собственного положения представлялась ей во всей отвратительной наготе. Не помогали даже молитвы, и это пугало.

Глаза Люсьен наполнились слезами. О, как холоден, как безразличен, как бессердечен ее муж! Особенно в последние дни. Зачем он держит ее под замком? Что он задумал? Сегодня вечером она умоляла Эшила отпустить ее в монастырь. Или позволить уехать. Куда-нибудь далеко, в Новый Свет, чтобы никогда больше с ним не встречаться. Но он только презрительно рассмеялся в ответ. Если уж дорогая супруга испытывает готовность идти на какие-то жертвы, что ж, вскоре ей представится такая возможность. Потом, как и накануне, он запер ее на ключ.

Люсьен села, спустив ноги с ложа, и потянулась к виолончели, но игра не принесла ей утешения. Ее сознанием, отравленным зельем, вновь овладевали видения. Молодая женщина усмехнулась и откинулась на подушки. Она устала сопротивляться. Эшил что-то замышляет, и пусть. Прошлой ночью он со своими Дружками-приятелями возился в библиотеке чуть ли не до утра. Сначала они разговаривали, потом пели, потом по всему дому разнеслись вопли и стоны. Соратники, сподвижники, заговорщики, или как там их можно назвать, приступили к "афинским забавам". Люсьен устало закрыла глаза и попыталась сосредоточиться на молитве.

Борясь с дремотой, она снова открыла глаза в тщетной надежде, что слабость отступит. Голова ее невыносимо болела, в ушах стоял звон.

В комнате стало совсем темно... "Или я уже сплю?" - подумалось вдруг Люсьен. Молодая женщина попыталась сфокусировать взгляд на кистях балдахина, но ей это не удалось, и она перевела взгляд ниже. Вдруг тяжелые занавеси балдахина взметнулись и опустились, словно вскинутые внезапным порывом ветра. Люсьен попыталась отвернуться, но не смогла. Там, в темноте словно бы кто-то стоял и смотрел.

Взгляд был пристальным, очень пристальным и... голодным.

Он вновь пришел - этот сладкий кошмар, этот сон, и на сей раз Люсьен потянулась ему навстречу с бесстыдной радостью в сердце.

Осознавая греховность происходящего, она тем не менее не противилась горячим, настойчивым поцелуям, губы ее стали податливыми, соски напряглись. Прикосновения незримых ладоней были легчайшими, но обжигали кожу и горячили ей кровь. Она подалась под тяжестью приникшего к ней тела и ахнула, задыхаясь от слез. Ощущение было настолько реальным, что где-то в глубине ее гаснущего сознания промелькнуло подозрение, что все это всего лишь очередной изуверский розыгрыш Эшила... Но вряд ли, где ему, усмехнулась Люсьен. Ее бросало то в жар, то в холод, и она все резче двигала бедрами, вся выворачиваясь навстречу тому, кто безраздельно властвовал ею. Внезапная боль, через мгновение сменившаяся серией сильных экстатических спазмов, была столь сладостной, что она закричала, а потом обмякла и провалилась в гудящую мглу. Она растворилась в ней - свободная, бестелесная, подобная музыке, уже затухающей, но продолжавшей звучать и звучать. Вибрации виолончели, зажатой между колен, были ничем в сравнении с этим сладким, упоительным, окрыляющим сердце восторгом. Ее тело медленно колыхалось, погружаясь в дремоту и тишину. Люсьен очнулась от холода - смятые простыни не согревали, а одеяло валялось, наверное, на полу. Действие наркотика ослабевало. Голая, окоченевшая, она ощущала себя совершенно разбитой, вдобавок к тому ее начинало мучить чувство вины. Она понимала, что в глазах церкви подобный сон не меньший грех, чем сам адюльтер. Согрешивший в помыслах становится прелюбодеем. Так, во всяком случае, говорил ее духовник. Измена есть плод похотливости, а похоть входит в семь смертных грехов. Сгорая от стыда, Люсьен перекрестилась и, отыскав одеяло, завернулась в него. Она опять попробовала помолиться - и опять не сумела. Воспоминания, которые она . пыталась выбросить из головы, отзывались сладкой истомой, вновь пробуждая в ней чувственность. Тело сопротивлялось, и исполненные суровой чистоты примеры из жизнеописаний святых мучеников преодолеть этот барьер не могли.