Дмитрий Щербинин - Темный город

И тут Эльга вздрогнула - ее глаза засияли, вся она вдруг так одушевилась, что, казалось, вот сейчас сорвется с места, да и взлетит, словно бабочка (кстати, в воздухе светили крылышками несколько маленьких человечков). А дело было в том, что она увидела несколько окошек, за которыми и зеленели и синели, и сияли под благодатным, щедрым солнцем поля, луга, реки, поляны из цветов, грибные леса и березовые рощи, где-то высоко-высоко в небе, среди величественных облаков плыли вольные птицы - слышалось теплое движение воздуха, ароматы тех просторов переполняли грудь. И вновь по щекам Эльги катились слезы - только это были уже счастливые, светлые слезы. Она, не отрывая взгляда от этих красот, воодушевлено говорила:

- Сестричка, что же ты говоришь о гибели, когда наш мир возрождается! Посмотри - разве же может что-нибудь одолеть эту красоту?! Побежали туда!

- Спрашиваешь, может ли что-нибудь эту красоту одолеть... - печально вздохнула кукла. - Сейчас ты сама увидишь, что очень даже может...

Тогда, рука об руку, подошли они к одному из окон, и тут только, подойдя в плотную, Эльга увидела, что - это всего лишь картина. Пусть и нарисованная какими-то живыми, словно из самой жизни сотканными красками, пусть и дышащая - но всего лишь картина. Эльга еще надеялась, что полотно расступится от прикосновения ее руки - поверхность была теплой, живой, как и рука куклы, но это все-таки была твердь, плоскость. И тогда кукла освободилась от руки Эльги, и схватилась за две незамеченные прежде ручки, выделанные в форме колосьев.

- Не надо! - воскликнула Эльга, и сильно побледнела, задрожала так, будто в эту темную залу ворвался снежный вихрь.

Она уже слышала завывание ветра с той стороны, уже слышала, как бьет по деревянной поверхности плотный и жесткий, похожий на битое стекло снег. Но кукла говорила:

- Ты спрашивала, что может победить эту красоту?.. Смотри, смотри - ведь на этом самом месте была эта красота...

И она одним резким движеньем распахнула створки - тут же едва слышный до того вой ветра перерос в оглушительные, яростные завыванья, тут же полчища снежинок хлынули в лицо Эльги.

- Смотри, смотри... - говорила кукла, и Эльга, хоть и было ей жутко уже не могла отвернуться.

И видела она часть примыкающего к этому исполинскому пню леса. В общем эта мрачная картина ничем не отличалась от иных, которые так часто (да почти всегда), были перед глазами Эльги: но теперь она узнавала среди перекореженных, перегнувшихся стволов, те стройные, солнечные деревья, которые красовались на картине. В одном месте лес расходился, и там, во мраке, зловеще темнело обмороженное поле - там с тяжелым гулом перекатывались ледяные вихри, и она даже почувствовала, как трясется от их передвижения земля. Наконец, она почувствовала, как ледяные иглы пронзают ее сердце, и вот взмолилась, прошептала слабым голосом:

- Пожалуйста - довольно. Теперь я все поняла...

И тогда кукла захлопнула окно, и вновь перед глазами Эльги появилась сияющая, словно живая картина - и как же хотелось верить, что все это есть на самом деле! Даже и жизнь не жалко было отдать: лишь бы хотя бы ненадолго оказаться на тех полях, лишь бы увидеть тот высокий небесных свод в жизни, в созидательном движении. И она прильнула к этому полотну губами, и поцеловала - хотелось плакать, но слез уже не было - была лишь мучительная, гнетущая усталость. Она шептала:

- Все это было, и все это ушло... Какая-то неведомая сила победила все это, а я... а я даже и не знаю, что это за сила... Может, с ней можно бороться - я бы отдала все силы на борьбу, но сейчас никаких сил не осталась...

- Пойдем... - неожиданно нежным голосом проговорила тогда кукла, и взяла Эльгу за руку - теперь ее ладонь казалась не деревянной, но мягкой. Подойдем к нашему дорогому гостю - он все знает, он все расскажет...

И они пошли дальше по этой зале - шли вдоль стола, и с одной стороны сидели скорбные, облаченные в темные тона гости; а с другой - красовались щемящие сердце словно живые пейзажи. И по мере того, как они шли все дальше и дальше, Эльге хотелось подбежать к каждому из этих полотен, проверить быть может, хоть одно из них настоящее, быть может - можно вырваться, навек позабыть обо всем этом, мрачном. Но вот и окончание стола - там стояли два высоких кресла, а между ними возносился спинкой почти к самому потолку золотой трон. Одно из кресел пустовало, и Эльга поняла, что оно предназначено для куклы, на втором кресле сидел облаченный в царскую мантию старый колли, с очень печальным, совсем человеческими глазами (впрочем, у всех зверей в этом зале были человеческие, светящиеся разумом глаза). Ну а на золотом троне сидел... Михаил.

Эльга помнила, что со времени их разлуки прошло не более часа, и изумлялась, и с болью видела, как тяжко эти два часа отразились на Михаиле. И хотя при первой встречи она не смогла разглядеть его толком, все-таки помнила, что он был худым, изможденным, со щетиной на щеках - теперь он производил ужасное впечатление разлагающегося трупа. На оплывшем лице выделялись обтянутые желтой, ссохшейся кожей скулы; все лицо как бы было вдавлено, смыто; волосы болтались безжизненными грязными тряпками, в глазах была пронзительная, исступленная боль, и лучше даже было вовсе в эти глаза не глядеть - казалось, отчаяние от них темным пятном расползалось в воздухе. Подбородок Михаила, а также синие изгибы провисшей под глазами плоти подрагивали; также подрагивали и руки, которые он нервно сжал на коленях одет Михаил был в какую-то немыслимо грязную, изодранную одежку, а еще от него исходил нестерпимый перегар. Вот он увидел Эльгу, сначала вытянул к ней дрожащую руку, затем - уронил ее, и застонал, мучительно глухо.

- Вот, выпейте это... - человечьим, старческим, добрым голосом проговорил король-колли, и, привстав, протянул Михаилу украшенную изумрудами чашу, в которой пузырилось и пенилось какое-то снадобье.

Михаил покорно принял, и так же покорно выпил - так же бы он выпил и если бы знал, что напиток отравлен (при этом, все-таки расплескал едва ли не половину содержимого себе на колени) - выпил, скривился, и некоторое время сидел с опущенными глазами, чувствуя себя так, как преступник посаженный на высокое место, на всеобщее обозрение. Вот он вновь поднял взгляд на Эльгу, и вновь потупился - видно было, как дрожат его руки. А кукла шептала тем временем:

- Я называла его посланцем, я называла его гостем, но никто из нас не знает, кто он на самом деле. Быть может, великий дух леса мог бы дать ответ, но великий дух замерз, и не в наших силах растопить холод сковавший его сердце. Да - никто не знает, что он: но одно известно точно, он наделен великой силой, и он может остановить великую тьму... Но - нам не на что надеяться... Так говорят наши сердца - он один способный остановить тьму, так ее и не остановит. Но мы еще на что-то надеемся - как и ты, когда хотела проверить, каждое из окошек, тогда как в сердце уже знала, что видишь только картины. Потому мы в скорби и в слабой-слабой, словно затухающий огонек надежде... Ведь скоро ничего этого не будет - все-все заполнит темный ветер смерти...