Георгий Гуревич - Опрятность ума

Через несколько минут сестра привела Голосова, вот этот явно был больной, с первого взгляда понятно: крупный мужчина лет тридцати с бледным, нездорово-полным лицом, обросшим жесткой черной щетиной, с плаксиво-распущенными губами и выражением обиженного ребенка.

- Дластвуй, тетя доктол, - сказал он тоненьким голоском. - А эта тетя тозе доктол? Меня зовут Саса, а тебя? У тебя есть конфетки, тетя Юля? Нет, ты кусай сама, я бумазки собилаю, с калтинками. У меня мамка в сельпо, каздый лаз новые калтинки плиносит.

Юля передернула плечами. Невыносимо жалко и противно выглядел этот плечистый сюсюкающий мужчина.

- Как это получается? Он память потерял, все забыл? - спросила она докторшу.

- Зачем вы спрашиваете? Вы же все мысли прочли, - в который раз кольнула та. - Нет, он не все забыл. Смотрите.

И, продолжая разговаривать, она как бы машинально пододвинула больному пачку папирос, жестом показав: "угощайся". Тот уверенным движением, не глядя, взял папиросу, размял пальцами кончик, уверенно чиркнул спичкой, затянулся...

- Разве ты куришь, Саша?

Отбросил папиросу испуганным жестом, тут же закашлялся.

- Сто вы, тетя Аня, я маленький. Мне папка таких слепков надает, та-та...

- Симулянт? - спросила Юля.

- Подсознательный, милая. Он шофер, напился в день свадьбы и задавил мать своей невесты. В результате вместо свадьбы - суд и долгий срок. И мозг отключился. Это подобие болевого шока, шок психологический. Там человек не чувствует слишком сильной боли, здесь - слишком сильного горя. Сознание убежало в детство, создало охранительную иллюзию: он не взрослый, не шофер, нет ни свадьбы, ни машины. Есть безгрешный мальчуган Саша, которому мамка приносит из сельпо конфетные бумажки. Но между прочим, милая, это вам объяснила я, обыкновенный медик, никаких мыслей не читающий. А вы что прочли со своим особенным даром?

- В голове у него не было ничего такого, - сказала Юля честно. - Те же детские слова про конфетки и картинки. И поверху, как припев: Я маленький, мне четыре годика, у меня мамка в сельпо. Я маленький...

- Анна Львовна, а вы подведите больного к психологическому барьеру.

Юля оглянулась. В комнате появился новый человек - врач в белом халате, большелобый, с залысинами, в пенсне на прищуренных глазах.

Докторша сразу заулыбалась, голос у нее изменился, стал певуче-сладким.

- Ах, Леонид Данилович, вы уже здесь? Вы всегда так неслышно, незаметно входите, Леонид Данилович. Пожалуйста, вот кресло, садитесь, берите бразды правления в свои руки, Леонид Данилович.

Имя-отчество профессора она произносила с особенной тщательностью, как самые приятные слова на свете.

- Спасибо, Анна Львовна, я тут посижу. Все превосходно, вы, как всегда, все делаете превосходно. Теперь прошу, подведите больного к барьеру вплотную. А вы следите внимательно, юная прозорливица. Докторша взяла за руку больного, повернула его к зеркалу.

- Саша, все не так, - сказала она обычным своим угловатым голосом. - Вот зеркало. Это ты в зеркале - взрослый мужчина, и борода растет. Ты уже школу кончил, ты шофер, работаешь на колхозном грузовике, И у тебя есть невеста Надя, и у нее была мать, и ты...

- Не-е-ет!

Звериный вопль. И рыдания взахлеб, истерика с воем, потоки слез:

- Нет, я маленький, я Саса, маленькие не водят глузовик!

Пока сестры поили больного валерьянкой, профессор пересел ближе к Юле, взял ее под локоть:

-Ну-с, и что вы заметили на этот раз, молодое дарование?

Юля не без труда собрала отрывочные впечатления:

- Честно говоря, мало рассмотрела. Очень уж быстро все произошло. Машину он вспомнил, заслуженная такая трехтонка с разболтанными бортами, бренчали они на ухабах. Потом всплыло лицо, очень характерное, неприятная крысиная мордочка, нос и губы вытянуты вперед. Этот, с крысиной мордочкой, сказал: "Ничего, Сашка, не так уж мы набрались". И потом он же трясет этого Сашу за плечо, тащит за руку из кабины и кричит: "Смотри, Сашка, что ты наделал". И куча тряпья на дороге. Возможно, это человек. Больше ничего.

- Нетрудно придумать после моих объяснений, - заметила Анна Львовна скептически.

Но лицо профессора выражало живой интерес:

- За какую руку тащили Сашу? За какое плечо трясли?

- За эту! - Юля ткнула себя в правое плечо. - За правую. И вытащили направо.

- Вот вы и напутали, милая, - вмешалась докторша. - Шофер сидит слева, его налево должны были вытаскивать. Не хватило у вас воображения.

Профессор остановил ее жестам.

- Припоминайте, дарование, все детали. Сашу из-за руля вытаскивали направо?

Юля придирчиво проверила картинки, мелькнувшие в мозгу больного.

- Руля он не вспоминал. В памяти было: трясут за плечо, перед глазами стекло, за стеклом темные кусты. Почему кусты? Наверное, машина стоит боком, носом к кювету. Кювет, освещенный фарами. И это крысиное лицо. Больше ничего. Нет, руля не было.

Профессор забегал по кабинету в непонятном волнении. Потом остановился, выхватил из портфеля фотографию.

- Последнее испытание. Который?

На фото был изображен выпуск какого-то училища. Как водится, в среднем ряду сидели на стульях преподаватели. У их ног лежали, рядом с ними сидели, а за спиной стояли парни в черных форменных куртках. Юля без труда нашла Сашу в заднем ряду, а крысиную мордочку среди лежащих на переднем плане;

- Вот он!

Профессор развел руками:

- Ну, дарование, что-то в вас есть. Этого вы не могли знать, этого я сем не знал до сегодняшнего утра. Следователь мне по телефону сказал. Именно так и размотали. Кто-то из деревенских припомнил, что Сашу вытаскивали из кабины через правую дверцу, стало быть, едва ли он сидел за рулем, а если не он был за рулем...

Круто повернувшись на каблуках, Леонид Данилович подошел к всхлипывающему больному, положил ему руки на плечи:

- Встань, Саша. Слушай меня внимательно. Ты не виноват, Машину вел Дроздов, твой напарник. Это он сшиб Надину маму, Дроздов, а не ты. Сшиб и хотел свалить вину на тебя. Но его изобличили, он признался. Ты не виноват. Можешь вернуться в колхоз. И Надя на тебя не обиде. Ты не виноват.

- Да ну? - сказал больной. - Это правда, доктор?

Исцеление произошло на глазах, словно врач был чудотворцем. Плаксивая гримаса обиженного ребенка сползла с лица мужчины, сползла словно маска, словно бумажка с переводной картинки, мимика стала нормальной, голос твердым с ясным раскатистым "р". Так клоун, сойдя со сцены, стирает шутовской грим, балаганная роль кончена.

- Уведите и дайте снотворного, - распорядился профессор.

Анна Львовна бурно восхищалась и превозносила профессора, Леша пожал ему руку, сестры смотрели с умилением. Юля подумала, что не будь Педагогического, пошла бы она в Медицинский, стала бы врачом и лучше всего психиатром. Такое великое дело - помогать больным встать на ноги, нечеловека сделать человеком. Не в том ли смысл папиного аппарата, чтобы помогать медикам? Впрочем, сегодня не аппарат помог. Истину раскопал следователь, а профессор излечил.