Виталий Забирко - Все пули мимо

Ознакомительный фрагмент

Дёрнул я стопку «слезы божьей» и ложку с этим варевом в рот отправил. И чуть зубы не сломал — вкус такой обалденный оказался, что, будь зубы покрепче, ложку вместе с супом сжевал бы.

— Чего это ты сварганил? — изумляюсь.

— Суп из омаров, — отвечает Пупсик и встревожено ёрзает на стуле. — Неужели не понравился?

— Не, нормально, — успокаиваю его и начинаю суп за обе щёки молотить. Что он там ещё наготовил, даже интересоваться не стал — с набитым ртом да зверским аппетитом разве поговоришь? «По этикету», как Пупсик выразился, такой ужин, вероятно, два-три часа вкушать требуется, но мы его минут за пять умяли. А как исчезло всё со стола, рыгнул я сыто и на спинку стула, что пиявка насосавшаяся, отвалил.

Пупсик мне тотчас чашку кофе наливает.

Закуриваю я, отхлёбываю и говорю осоловело:

— Ну, брат, мастак ты стряпать… Небось, в кулинарном техникуме каком учился…

Ляпнул, значит, однако сознание моё, хоть и заторможено, но работает и сомнения свои высказывает: ежели техникум закончил — Пупсику тогда лет двадцать, как минимум. Да и с другой стороны — что это за техникум такой совковский, в котором супы из омаров учат готовить?

— Что вы, — смущается Пупсик, — не я это делал. Подключился к повару одному из «Националь», вот он моими руками да из подручных продуктов всё это и приготовил.

Я, конечно, удивляюсь, но не настолько, чтобы со стула падать. То ли ещё о его возможностях знаю, чтобы так реагировать.

— «Националь»… — бормочу и лоб морщу. — Это где же у нас в городе кабак такой? Новый, что ли?

— А не в нашем это городе, — простодушно так отвечает Пупсик. — По-чудному там говорят, и я не совсем разобрал, как же он называется. То ли Пари, то ли Париш…

Вот тут-то у меня сигарета изо рта и выпадает. Ни хрена себе «связи» у пацана! Ему с Парижем связаться, что мне спьяну в морду кому заехать. Хотя я и пьяный не на всякого бросаюсь, а ему, как понимаю, что повара к себе подключить, что президента США на путь истинный наставить, что помочиться — всё едино. Впрочем, насчёт помочиться я не очень уверен — видел, что у него там за срам между ног, — и, может быть, как раз в этом аспекте у него некоторые затруднения. Но только в этом.

Прокашливаюсь я, поднимаю с пола сигарету, гашу в пепельнице. Затем новую закуриваю. И, пока всё это делаю, ворочаю своими извилинами.

«Нет уж, афишировать своё знание о его всемогуществе не следует, — думаю. — Тем более что об этом самом всемогуществе он, как понимаю, и сам не подозревает. Так ведь недолго и местами с Коньком-горбунком поменяться…»

— Кстати, — говорю и не очень ловко пытаюсь перевести разговор на другую тему: — Я тебе ещё куртку купил, шапку, шарф и ботинки. Можешь теперь и на улицу выходить. Заодно и продукты прикупать будешь. — Открываю холодильник, заглядываю и, хотя там запасов как минимум на неделю, продолжаю в том же духе: — Видишь, мало у нас всего. Вот тебе и деньги, — выкладываю на стол сотню баксов.

Думал, Пупсик сейчас расцветёт, что майская роза. Шутка ли, пацану день-деньской в четырёх стенах торчать? Но он, наоборот, скукоживается обиженно на табурете, глаза отводит.

— Не могу я это делать… — шепчет.

— Это ещё почему? — удивляюсь. — Боишься, приступ на улице случится?

— Да нет, — бормочет. — Просто, когда я буду на улице, контакт с вами потеряю и, случись что, помочь ничем не смогу.

— Не переживай, — деланно смеюсь и снисходительно ерошу ему волосы на затылке. — Положим, ты мне не всегда нужен. Как, например, сегодня.

Тут Пупсик наконец поднимает на меня глаза, смотрит тяжёлым взрослым взглядом и тихо так это спрашивает:

— А как, по-вашему, Борис Макарович, что вам помешало сегодня оглянуться на дочку хозяина, когда она вскрикнула? Или что вас заставило «налог» столь скрупулёзно принимать и отчёт Корня перепроверять?

Сигарета второй раз выскальзывает у меня изо рта, но падает теперь не на пол, а на брюки.

— Чёрт! — ругаюсь я, судорожно стряхивая с себя окурок и пепел. Но в этот раз сигарету с пола не поднимаю. Не до того. Вспоминаю, что когда дочку хозяйскую увидел, мне почему-то в голову стукнуло, будто она своими телесами кустодиевских баб напоминает. А кто такие эти «кустодиевские», я и слыхом не слыхивал — может, порода какая, типа холмогорских коров, высокоудойная да мясопродуктивная? Вероятно, выхватил мой экстрасенс из чьей-то головы этот эпитет и мне на уши лапшёй навесил. Вот и пойми теперь, кто из нас Конёк-горбунок, а кто всадник. Впрочем, тут и другой расклад может оказаться, сказкой не предвиденный: Иванушка-горбунок, да Конёк-дурачок. И кому роль последнего отводится, уточнять не требуется…

Наливаю рюмку водки, выпиваю залпом, кулаком занюхиваю. Нет, не помогает. Не бодрит и не успокаивает — словно воды хлебнул.

— Идём спать, — говорю, а про себя добавляю: «Утро вечера мудренее». Может, утром что-либо светлое в голову и придёт, или роль Конька-дурачка покажется более привлекательной. Ведь, если здраво рассудить, то и Бонза тоже на моей спине катается — для него каштаны из полымя достаю. Но эта мысль почему-то не утешает. Хреново ощущать себя слепой куклой-марионеткой, которую Пупсик-поводырь за ниточки дёргает и как щенка-несмышлёныша на поводке по жизни ведёт.

8

Выхожу я утром из дому и вижу ставшую уже дежурной картину: опять на дверцах машины мелом написано «Живая рыба». Нет, ребята, мне это определённо надоело. Что я, как пацан, который день тряпкой по дверцам еложу? Оглядываюсь по сторонам. Никого, только у соседнего подъезда шкет лет десяти коту к хвосту консервную банку привязывает. Как понимаю, «писака» мой сидит сейчас дома и на меня, похихикивая, из-за занавески смотрит, удовольствие получает. Сколько их, душонок подленьких, нынче развелось — не счесть.

Задержал я взгляд на шкете и сердцем оттаял. Оченно его забавы моё детство напомнили — я тоже тем ещё живодёром был. Растёт смена!

— Эй, пацан! — зову. — Подойди-ка сюда.

Оглядывается шкет, меряет меня взглядом.

— Сейчас, — отвечает деловито. Заканчивает своё дело, отпускает кота, и тот, с диким мявом от грохота жестянки, начинает круги по двору наяривать. А пацан смехом заходится — во штуку удумал!

Впрочем, недолго его веселье длилось: влетел кот на полных парах в кусты, оборвал бечёвку и был таков. Тоже мне, привязал! Когда я такие шутки чудил, у меня кот либо чумел до беспамятства, либо половину хвоста с верёвкой оставлял.

Отсмеялся пацан, ко мне подходит. Но не близко, в пяти шагах останавливается, чтобы, значит, в случае чего, дёру дать.