Андрей Кокоулин - Я — эбонитовая палочка

И мама вдруг, оказывается, тоже проводит границы: не трогай, это мое, и программка, и яблоки, они не вам, а тете Вере, ради бога, не в мое кресло!.. вы бы за собой (то есть, ваш) мусор выкидывали, почему твоя девушка в твоей рубашке ходит, своей нет, да, наверное, нет, все было так хорошо до нее, Коленька!

А дальше — больше: часы посещения кухни, часы освобождения кухни, часы мытья, комендантский час…

И, конечно, в маме говорит ревность, а еще призрак ненужности, потому что вот она, молодая замена, мозолит глаза, и Коленька и слушает ее, и спит с ней, и ноги она ему мнет ладошками, и он ей разве что в рот не заглядывает, окрутила, захомутала…

Понять-то не сложно.

Чайник действительно оказался горячий.

Пока Ритка наводила красоту в ванной, я сполоснул свою чашку, достал из подвесного шкафчика Риткину, две ложки сахара себе, три — Ритке, кофе — ш-шух и еще раз ш-шух, теперь бутерброды…

В хлебнице — тоже вот странно — был мамин хлеб и отдельно наш с Риткой. Мама неожиданно полюбила серый отрубной, а мы батоны покупаем…

Меня вдруг скорчило от острого чувства разрыва с родным человеком. Были целое, стали порознь. И оба — со шрамами.

Жутко то, что я ничего изменить не могу, и мама измениться не может. Ей все хочется противопоставить Ритку себе: выбирай, сын, кто тебе более дорог — я или она.

Я нарезал батон, размазал масло по хлебу, располовинил вчерашнее вареное яйцо. Страх, может, от такой рутины и дохнет, а вот проблемы…

Ритка выскочила из ванной с тюрбаном на мокрой голове, плюхнулась на стул.

— Я колбасу не буду! — заявила, хватая чашку.

— А яйцо? — спросил я.

— Яйцо? — она на миг задумалась. — Яйцо давай.

Я протянул ей бутерброд.

— Ты меня зарядишь сегодня?

Я улыбнулся.

— Д-да.

— Ты все равно, — сказала Ритка обеспокоенно, — зарядку побереги. Всех не заряжай. А то, знаешь, на всех не напасешься.

— Это н-невозможно.

— За это я тебя и люблю, — серьезно сказала Ритка и вгрызлась в бутерброд.

Я смотрел, как двигаются ее щеки, губы, как крошки желтка пристают к кончику носа, как подрагивают ресницы.

— Что? — спросила она.

— Н-ничего.

— То-то, — задорно сказала Ритка.

Глаза у нее были подведены на египетский манер, со сползающими к вискам черточками туши.

Мелко отстукивали секунды настенные часы.

Мы завтракали, пили кофе. Я старался не думать о запершейся у себя маме. Выбрать бы время и вообще ни о чем не думать!

На месяц вырваться в какую-нибудь глушь. Чтобы из людей — только снежные. А лучше — вообще никого.

Интересно, Ритка за мной поедет?

— Слу-ушай, — Ритка поймала мою ладонь. Сегодня почему-то все хотели меня потрогать. — Ты к нам на фирму не зайдешь?

— З-зачем?

— Ну-у… — протянула Ритка.

В голосе ее было: неловко просить, ты уж сообрази, догадайся сам. Тюрбан нетерпеливо качнул бахромчатым краем.

— З-заряд-дить, да?

— Ну пожалуйста, Коль… Коль, у нас юбилей, пять лет…

Ритка уже полтора месяца как ушла из нашей конторы в крупную фирму по продаже мебели и строительных товаров.

Пока — менеджером. А там — с ее слов, может, станет старшим.

Светлана Григорьевна уговаривала остаться, но потом отступилась. Раньше бы — ни за что. Раньше, наверное, у Ритки и мысли б не было…

— Рит, это н-нельзя.

— Почему?

Хлопнула ресницами наивная простота.

— П-пойми, это д-дар…

— И что? Если дар, так его прятать, да?

— П-почему?

Иногда я не понимаю Ритку совершенно.

— Ну, потому что метро это, конечно, хорошо. И, наверное, правильно. Благотворительность, служение и все такое. Но о себе-то, Коль…

Ритка выразительно посмотрела на меня.

Ее взгляд, колкие зрачки пугали. Жалости и какой-то снисходительности (ох, Коля, глупенький ты) было чересчур. Другая Ритка. Неизвестная. Ритка из глубины.

Я даже обиделся. Кровь бросилась в лицо.

— Н-на к-корпоративах п-прикажешь зажигать?

Получилось, наверное, слишком зло.

— Да нет же! — Размотав тюрбан, Ритка прижала к щекам рукава полотенца. Волосы рассыпались темными прядями.

Я почувствовал, как она давит в себе раздражение.

— Ты понимаешь, это совсем другое. Зажигать — это дешево. Это для людей с раздутым самомнением, которые сами по себе — пшик.

— А я н-не такой, д-да?

— Конечно же, нет!

Ритка потянулась ко мне. Опять за руку? Да, опять. Ее пальцы легко станцевали на моем запястье. Словно какое-то сообщение передали.

Куда? Напрямую к?

Руку почему-то захотелось отдернуть.

— И ч-что?

— Коль, это же деньги! Как только люди увидят, что у них в фирме с твоей помощью все счастливы, веселы, работают как… ну, не знаю, как лошади, что ли. Они же все, что угодно, сделают!

— Н-не хочу.

Ритка приблизила лицо.

— Коля, все продается. На все, что представляет собой спрос, всегда находится покупатель. Даже вот на честность, на усердие, на энтузиазм. А уж на твой-то дар!

Я смотрел, как шевелятся ее губы.

На мгновение я вдруг перестал слышать слова. Риткины губы, светло-розовые, с перламутром, плясали, изгибались, приподнимались, показывая мелкие белые зубы.

И ни слова. Только легкие толчки воздуха.

— Ты меня слушаешь вообще?

Я очнулся.

— Д-да.

— Так что?

— Д-давай в-вечером…

— У тебя так всегда: вечером, на попозже, авось, само рассосется!

Ритку вынесло из-за стола.

На мгновение она застыла в позе, то ли обвиняющего, то ли обличающего агитплаката: фигурка напряжена, рука вытянута в мою сторону, наставленный указательный палец даже не дрожит. "Он — прихвостень мирового империализма!".

— Ты! — Ей словно не хватало воздуха. — Ты! Ты с твоей мамой заодно!

— Р-рит…

Но она не стала меня слушать. Хлестнуло по спинке стула полотенце.

Я допил кофе, недопитый Риткин слил в раковину, вымыл чашки, убрал со стола, чувствуя себя беспросветно одиноким и беспомощным, потом поплелся в комнату.

Рита уже оделась.

Повернувшись спиной к двери, она сидела на кровати и смотрела в окно, на жмущийся к стеклу бледыми листьями фикус. Напряженная спина говорила: не подходи.

Я и не стал.

Снял рубашку с вешалки, молча принялся застегивать пуговицы. Мне все думалось, когда это мы с мамой были заодно? И вообще: заодно — это значит против Ритки? Она это хотела сказать? Я против нее, мама против нее, весь мир против нее…

— Знаешь, — не поворачиваясь, грустно произнесла Ритка, — хочется, чтобы человеку было хорошо, а он почему-то этого не хочет.

На ней была белая с лиловым отливом блузка. Сквозь нее просвечивали полоски бюстгалтера.