Александр Лаптев - И тогда я сказал - согласен !

-- Но погодите, как вас понять? -- спросил уже другой репортер. -- Вы то ругаете будущее время, говорите, что там невозможно жить, а то вдруг заявляете о необычайном прогрессе и деловой активности!

-- Когда я говорил о невозможности там жить, то имел в виду исключительно себя. Но все те, кто родятся через четыре сотни лет и кто впитают с молоком матери тамошнюю мораль -- им напротив, жить в двадцать пятом веке будет исключительно легко, -- в каком-то смысле они будут гораздо свободнее нас, свободнее внутренне! -- раскрепощеннее, потому что, если задуматься глубоко, то единственное и самое реальное достижение так называемого прогресса -- это обретение человеком свободы, -- и это есть основная ценность нашей цивилизации.

-- Вы нас вконец запутали, -- пробормотал репортер и сел, потому что до сих пор он стоял на ногах.

-- Я и сам запутался, -- признался я. -- Но я еще раз повторяю, что выражаю исключительно свою точку зрения -- точку зрения человека двадцатого века со всеми его слабостями и недостатками.

-- Так вы считаете, что человек двадцатого века -- слаб и недостоин? - подал голос прокурор.

-- А вы считаете, что это венец природы? -- оборотился я к нему. -- Уж кому, как не вам знать настоящую цену нашего современника.

-- Так что же вы хотите доказать нам?

-- Я хочу доказать, что все мы -- вместе взятые -- ничего не знаем и ничего не стоим, что наш мир породит другой мир, который будет смеяться над нами и плевать на то, что мы именуем моралью, и что за этим миром народится следующий, третий мир, который заплюет мир второй, а за третьим миром последует мир четвертый...

-- Ну, мы это уже проходили, -- заметил председатель. -- Старик Гегель про это написал двести лет назад.

-- Гегель не жил в двадцать пятом веке, -- заметил я. -- Он не был даже в двадцатом веке. Интересно, что бы он о нас подумал.

-- Наверное то же, что вы подумали о веке двадцать пятом, -- заметил адвокат. Даже здесь он пытался мне помочь. Я улыбнулся ему и грустно вздохнул. Пора было кончать представление. Что бы я не сказал, какие бы аргументы не привел -- ничего тут не изменишь. Сколько их было -- пророков и философов, сколькие предостерегали, увещевали и взывали к нашей совести... Помогло это хоть кому-то?!.. Никому! Ничем! Горы трупов и моря крови -- вот достойная отповедь всем на свете мыслителям. Миллионы умерших от голода, миллионы отчаявшихся и покончивших с собой -- никого из них не спас Христос своей мученической смертью.

Я молчал минуты две, и никто не решался меня потревожить. Наконец я очнулся и обвел затуманенным взором зал. И мне показалось, что пол слегка раскачивается под сидящими, и плоскость, образованная головами, рисует в пространстве медленные круги. Воздух сгущается и синеет, и скапливаются невидимые заряды, насыщают и пронизывают сидящих неосязаемые токи; силовые линии приходят ниоткуда и уходят в никуда, проносясь сквозь времена и расстояния, не задевая ничего и не замечая никого, равнодушные ко всему - невидимые силовые линии, составляющие каркас бесконечности... Две черные бездны расположены по обе стороны, у каждой из них одинаково нет конца, вектор времени теряется в глубинах прошлого, острием своим он направлен вверх, или прямо, или -- все равно куда, -- есть ли конец у него?.. Две великие пустоты вращаются вкруг себя, и затесалась между ними крохотная пылинка, неизвестно откуда взявшаяся и для чего -- сверкнул на миг свет и осветил зародившуюся ни с чего плесень, -- но луч погас, и плесень омертвела, растворилась в ледяной пустоте, и стала тем, чем и была всегда -- ничем.

Так кто же и в чем виноват? Можно ли что-либо и кому угодно доказать?!..

Выступление мое подходило к концу, и к концу подходила вся эта нелепая история. Три недели я пытался доказать окружающим людям... что? Я и сам не вполне это понимал. Вернее, именно теперь я вдруг понял, что доказывать что-то и кому-то нет никакой надобности. Потому что нет абсолютной истины, и нет, потому, абсолютных доказательств. У каждого времени свои ориентиры и свои вершины. Человечество бредет по исторической тропе ничуть не лучше стада баранов, оглядывая бараньими глазами окрестные виды и щипля подножную травку, принимая данную реальность за единственно верную. Но вот -- новый поворот, новые виды и новая трава, новые вожаки и новые правила поведения на нескончаемой жизненной тропе. Так чего и кому я хочу здесь доказать, когда я сам ничегошеньки не знаю, и никто ничего не знает, никто не видит дальше собственного носа, а самые гениальные глядят лишь на два шага вперед. Мораль подобна половой тряпке, которой утирают разбитое в кровь лицо, утешаясь мягкостью материи и ее высокой впитывающей способностью, а в следующий миг эта тряпка может послужить для удушения несогласного с тобой индивида, или просто брошена под ноги, как бесполезная или даже вредная вещь.

-- Конечно, все мною сказанное может быть воспринято с недоверием, - заговорил я вновь, -- единственное, чем я могу подтвердить свои слова -- это то чудо, про которое я говорил вначале.

-- Какое чудо? -- встрепенулись многие.

Я обвел зал с видом превосходства и, одновременно, сожаления. Мне жаль было этих людей -- они так ничего и не поняли. И не меньше мне было жаль самого себя -- я понимал в этой жизни не больше их.

-- Если мне не будет вынесен оправдательный приговор, то я исчезну из этого мира и перенесусь в двадцать пятый век, потому что у меня не останется выбора.

-- То есть как -- перенесетесь? -- приподнялся и закрутил головой прокурор.

Очевидно, он искал машину времени. Но машины времени не было. Для путешествий во времени не нужна никакая машина -- по крайней мере, в том вульгарном смысле, в котором многие ее себе представляют.

-- Для того, чтобы переместиться в двадцать пятый век, мне достаточно произнести одно единственное слово, означающее мое согласие на перемещение. Как только я его произнесу -- я исчезну. И надо полагать -- навсегда.

Данное сообщение явилось новостью для присутствующих, не все приняли ее одинаково. Так репортеры явно обрадовались такому обороту, а все официальные лица, включая и адвоката, вдруг озаботились. Отчасти благодушное настроение, владевшее официальными лицами, резко поменялось на крайнюю озабоченность. Можно было подумать, что у них из под носа уводят законную добычу.

-- Но позвольте, -- все не мог взять в себя в руки прокурор, -- как это вы вдруг исчезнете? Это что, шутка такая?

"Кровожадный тип! -- заметил я про себя. -- Хотя и не верит мне ни на грош, но даже в мыслях не может допустить, что я могу избегнуть наказания."

-- Шутка это или нет -- вы убедитесь, когда будет вынесен приговор и когда я произнесу ключевое слово, -- пообещал я.