Марго Па - Белый город

– Да, наверно, кому-то очень нужна моя книга. Я не могу умереть, не закончив ее, – гордо вскинула острый подбородок Полина.

– Но почему самоубийство? И что все же он чувствует? – любопытство окончательно победило в Наташе желание уйти. Она взяла стул и присела у края ее постели.

– Когда-то я написала повесть,[10] – загадочно начала Полина: И создала героя – совершенно никакого, он по сюжету и должен был стать никаким, так, эпизод: ни поступков, ни мыслей серьезных, ни характера, ни порывов… Он даже ничего не успел сделать и говорил цитатами из прочитанных книг…Но в финале его убивают. И мои читатели – все как один, полюбили его больше других героев повести, даже главных. Письма приходили с десятью восклицательными знаками – они требовали его оживить. А чем он заслужил все это? Тем, что его убили. Наверно, не нужно ничего совершать в жизни: ни героического, ни доброго, ни даже смешного. Достаточно умереть, чтобы тебя полюбили. Восемь цифр на каменной плите и есть символ всеобщей любви. А самоубийца, он хотя бы способен на последний, трагический шаг, так интереснее…

– Но самоубийство – грех. Может быть, неосознанно, но все же их осуждают, считают плохими, – попыталась возразить Наташа.

– Не бывает плохих людей, есть только потерянные дети, по дороге жизни свернувшие не туда. Вот, я и стала таким ребенком. Когда у человека болит душа, это похоже на зубную боль. Невыносимо! И каждый справляется с ней по-своему. Одни сразу бегут к врачу, то есть ищут утешения и поддержки у своих родных и близких. Другие постоянно глотают обезболивающее: алкоголь, наркотики, работа, любовь, секс, творчество… – все, что угодно, лишь бы притупить боль. А третьи пытаются вырвать свою душу-зуб сами. Это и есть настоящие самоубийцы. Они ни у кого не просят помощи, их нельзя спасти. Люди умирают, чтобы навсегда остаться в памяти живых. Ведь единственные, кого мы никогда не забудем, – те, кого уже нет рядом. Но мой герой не из их числа. Он – нормальный, просто я не оставила ему другого выхода. Он не умеет проигрывать и по сюжету должен уйти. И на мосту я искала его страх.

– Ты – не эмо[11] случайно? – настороженно поинтересовалась Наташа, вспомнив про черное ее одеяние.

– Нет, – засмеялась Полина в ответ. – Эмо не хотят жить, а я только пишу о смерти. Я слишком люблю жизнь, поэтому и смерть для меня много значит. Если бы мне протянули две руки: в одной из которых была бы вечность в Раю, а в другой – бессмертие здесь, на Земле, я, не задумываясь, выбрала бы вторую. Я люблю себя, людей и нашу планету, а еще возможность стать на время кем-то другим. Вот, ты когда-нибудь перекрашивала волосы?

Наташа невольно коснулась своих длинных золотисто-каштановых волос.

– Нет, никогда.

– Значит, тебя устраивает одна жизнь. А мне одной мало. Брюнеты, например, – мистики, блондинки всегда влюблены, а рыжие – склонны к риску и невероятно удачливы. Они могут спокойно сесть в самолет, зная наперед, что он потерпит крушение. Рыжие всегда остаются… Я меняю души, как актриса меняет роли. Я вживаюсь в образы, перевоплощаюсь, могу прожить жизни, которые мне недоступны. У меня тысячи лиц. В общем-то, с детства я никогда не была собой, всегда играла в какие-то игры: то Золушкой себя представляла, то Робином Гудом. Так что болезнь моя не лечится, – и Полина снова засмеялась счастливо, заливисто, громко.

Наташа слушала ее смех и жалела о том, что у нее никогда не было подруг. Может быть, она упустила что-то важное в жизни? Хотя вряд ли это станет для нее важнее, чем их с Русланом песня, до сих пор блуждающая где-то в телефонных проводах ее воспоминаний.

– Только не говори ничего врачам, – спохватилась она вдруг. – А то упекут…

– В психушку? – дерзко передразнила ее Полина. – Не бойся, я умею притвориться нормальной. Скажу, что кошелек выронила и пыталась достать. А вообще скрывать нечего. Не существует людей, так или иначе не стремящихся к смерти. Сигареты, алкоголь, наркотики, секс с первым встречным, экстремальные виды спорта – все это ни что иное, как тяга к саморазрушению или, если быть честным, суицидальные наклонности. Подсознательное желание узнать, ЧТО ТАМ, за чертой. Перестать сожалеть о быстротечности жизни, избавиться от дамоклова меча времени, шагнуть в вечность. Это тяга к определенности, ведь неизвестность всегда удручает.

– И что ты узнала… когда падала в реку?

– Ничего. Холодно. Свист ветра в ушах. Пустота. Неправда, что вся жизнь проносится перед глазами. На это не хватает времени, оно сжимается до каких-то долей секунды. И ты видишь себя как бы со стороны. Я даже не успела испугаться. Словно все происходило не со мной, а с кем-то другим. Как во сне о бумажных человечках… Но, когда я проснулась в больнице и увидела свои руки поверх одеяла, они показались мне такими красивыми и такими родными! А ноги, когда я откинула одеяло… я поняла вдруг, как сильно я люблю свои блестящие коленки. Я встала с постели, я не чувствовала боли, лишь легкость в движениях, словно плыла или летела по воздуху. Я подошла к окну и смотрела, как солнце поднимается над домами. Это было похоже на волшебство. Словно я отсутствовала на Земле много-много лет и только сейчас вернулась.

– А я никогда не думала о смерти, – вспомнив скользкий уступ моста, уверенно произнесла Наташа. Глядя вниз, она не ощутила ничего, кроме страха сорваться. Ей никогда всерьез и не верилось в притяжение бездны.

– Тебе еще рано. Это удел тех, кто неожиданно повзрослел. Был-был ребенком, а потом в одно прекрасное утро понял, что больше ничего не изменится, и остается только ждать, когда все закончится. И все, что у тебя есть впереди – лишь часы, которые нужно пережить. Ожидание – невыносимо, но еще хуже, когда перестаешь ждать новостей.

– Наверно, я все еще жду. Наверно, никогда не перестану, – задумалась Наташа.

– Все когда-нибудь заканчивается. Иначе жизнь не была бы жизнью, – вздохнула Полина.

Обе замолчали. Наташа снова оглянулась на дверь.

– Меня еще дня три здесь продержат, придешь навестить? – спросила ее Полина перед тем, как попрощаться, и, внезапно погрустнев, добавила. – Возвращайся! Я скажу врачам, что ты – моя сестра, потому что после всего, что случилось, ко мне никто не придет больше.

– Да, – оглянулась в дверях Наташа, уже чувствуя, что лжет.

Порой жизнь сама лжет за нас, так как нам не хватает смелости сказать «Нет».

Миновав ворота больницы, она погрузилась в музыку улиц: звенели троллейбусы, гудели машины, пиликали мобильные телефоны, подпевали на разные голоса люди – и все это сопровождалось легкими гитарными переборами струн из распахнутых окон откуда-то сверху. Музыка была внутри и вокруг нее, наполняя и переполняя усталые мысли. Джаз.