Артем Абрамов - Чаша ярости

И еще подумалось-вспомнилось: волновойвакуум. Слова Латынина. Мысль — это волна…

Если так, то кто-то не просто вырубил электричество, компьютеры, радио, ти-ви и прочее, но и мысли похоронил намертво! Петр сразу и вдруг ощутил мертвую тишину вокруг — ни просвета, ни проблеска! — впервые в жизни ощутил тишину и с ужасом осознал: ему плохо и страшно. Он привык к мысленному фону, как к постоянному шуму за окном, он не слышал его, если не хотел слышать, но если появлялась необходимость, легко находил нужного человека в любой толпе и знал, о чем тот думает. С чем сравнить его, Петра, состояние сейчас?.. Разве что с состоянием аквалангиста на запредельной глубине, у которого — так же сразу и вдруг! — исчезли маска, загубник и, главное, кислородные баллоны. А наверху — неодолимая толща воды…

Захотелось схватить что-нибудь железное и тяжелое и вышибить бронированные стекла окон, но — увы: вышибить их было не под силу и бронебойному артиллерийскому орудию. Так что надо, мучительно экономя воздух в легких, начать медленное и бесконечно длинное всплытие: вдруг удастся, вдруг повезет!..

И еще подумалось — вроде бы некстати: а ведь Иешуа не мог покинуть здание, это наверняка отметили бы приборы. И если он все-таки здесь, то как же он дышит, то есть слышит — он, не представляющий себя вне мысленного шума мира?

Как, впрочем, и Петр.

Петр тупо смотрел на бронзовые часы на столе Иешуа. Часовая стрелка застыла на одиннадцати, минутная дрожала на восьми. Одиннадцать сорд утро.

И вдруг Петр опять своим двадцать каким-то чувством — увидел дорогу на поверхность, а значит, и к Иешуа. И рванул прочь из апартаментов, оттолкнув попавшегося на пути Круза, рванул семимильными шагами, оставив в тяжком недоумении двух служивых мужиков и дух независимых женщин. И помчался длинным и все-таки душным сейчас путем — коридор, подъем (лифта ждать некогда!), eще коридор, тупик, стальная дверь с тач-замком, ладонь — на тач-панель, зеленый огонек на двери (электронные замки работают!), несколько оборотов запора-штурвала против часовой стрелки, вторая дверь, еще одна тач-панель — для большого пальца правой руки, щелчок — и он в сердце компьютера страны Храм, Биг-Брейна-три, как назвал его Иешуа, резко отметая логичные и однотипные вопросы: почему, собственно, «три»… Именно в сердце очутился Петр, или в легких, или в желудке, или в печени — уж чд дудду больше нравится, но главное внутри, поскольку лицо, глаза, руки Биг-Брэйна-три, если уж позволены такие анатомические метафоры, то есть внешний вход в него — дисплеи, переговорные устройства, рабочие места операторов — все это было тоже охраняемо, но не столь, не столь… Там — полно людей с допусков операторы, программисты, просто юзеры… Здесь — избранные: техники, сам Петр, а еще Иешуа…

Двери позади закрылись автоматически. И в мозгу Петра прозвучало непривычно ясно и четко — шум-то ушел:

«Долго соображал, Кифа. Я уж и надеяться перестал: чуть ли не час прошел, а тебя все нет и нет. Я же тоже не слышу ничего из того, что происходит за пределами Биг-Брэйна. Вакуум — для всех, я — не исключение».

Иешуа. Нашелся! В том единственном месте, где только и мог оказаться. А Петр и вправду слишком долго соображал. Поглупел, оброс щетиной и жиром, стал тяжелым на мысль.

«Значит, это все ты?..»

«Волновой вакуум?.. Скажем так: мы вместе. Биг-Брэйн-один и я».

«Но зачем? Смысл?.. И почему „один“? Ведь наш Биг-Брэйн — третий…»

«Смысл, Кифа? Смысл есть. Очень большой смысл… А почему один? B caмoм деле, почему „один“?»

Петр эдакой отпасовки вопроса не понял — сам его задал, самому вернули его назад, — но даже не успел среагировать, как в мозгу возник кто-то третий и ответил:

«Потому что я — самый первый. Первый — по мощности и по объему памяти, но и первый, с кем встретился Пришелец. А третий сейчас — лишь коннектор».

Петр понял, кто вступил в разговор. Иешуа говорил о своих контактах с Главным компьютером Службы Времени. Петр знал и о той роли, которую сыграл Биг-Брэйн-один в деле ликвидации самого предмета Службы — каналов Времени. Собственно, о главной роли…

«Биг-Брэйн-один… Я знаком с тобой, хотя никогда не имел чести общаться… э-э… столь неформальным способом».

«И я тебя знаю, Мастер-три. Иногда ты задавал мне любопытные вопросы, было занятно отвечать на них».

«Ты их запомнил?»

«А вот это некорректный вопрос, Мастер-три. Ты должен знать, что я, как любой компьютер, — даже твой карманный, — помню все, заложенное мне в базовую или оперативную память. Если ты этого не знал — скверно, но если твоя реакция опережает твою мысль, то это еще более скверно… Ты же — один из пятнадцати паранор-мов Службы, один из пятнадцати самых продвинутых людей мира. Подчиняй слова мыслям…»

«Спасибо за комплимент, Биг-Брэйн, но, боюсь, я ныне не слишком его достоин. Моя реакция в последнее время очень часто опережает мысль, да и других недостатков у меня полно, так что… Хотя скажи: разве ты можешь назвать кого-то, кто сильнее нас пятнадцати?.. Исключая, конечно, Иешуа…»

«Нет, не могу. У меня нет такой информации. Но это не значит, что более сильные или равные вам не существуют в мире вообще. Способы сокрытия информации сегодня не менее совершенны, чем способы ее получения. Более того, я могу предположить, что вы сами — пятнадцать сильнейших — не владеете полнообъемной информацией о себе самих».

«То есть как это? Я чего-то не знаю об остальных?» «Ты многого не знаешь об остальных. Ведь ты просто-напросто не всех знаешь лично…»

«Поэтому мы — здесь, а остальные — блокированы в штабе», — вмешался молчавший до поры Иешуа.

«Иешуа, какое отношение имеют наши товарищи или просто сограждане к моим коллегам по Службе? — удивился Петр. — Шпионов мы вылавливаем, террористов ликвидируем, а паранормов Дэнис к нам еще не засылал».

«Еще не засылал»… — Иешуа сделал ударение на слове «еще».

То ли помстилось, то ли вправду технические чудеса возможны, но Петр ясно услышал короткий смешок. Смеялся Биг-Брэйн. Этого не могло быть, потому что не могло быть никогда, решил Петр и не стал выяснять: чудо это или рядовая аберрация слуха.

Спросил у Иешуа с немалым недоумением:

«Что ты имеешь в виду?»

Недоумение его было искренним хотя бы потому, что сама идея использования Дэнисом паранорма — Мастера — в качестве разведчика против коллеги напрочь противоречила не существующему в Службе официально, но тем не менее написанному пером на бумаге и безгранично чтимому всеми Мастерами Кодексу Мастеров, присягу на верность которому принимали все пятнадцать — это никогда даже не обсуждалось. А что до неофициальности, так Мастера тоже официально вроде бы не существовали… Кодекс придумал Мастер-один финн Уве Онтонен, не самый старый по возрасту среди пятнадцати, но самый старший по опыту. Он первым ушел в первый бросок, он вообще работал один почти год, пока не появились сразу Мастер-два и Мастер-три, и Петр знал Уве лично: тот — в отличие от иных коллег — всегда жил сердцем и разумом в реальном времени, а время броска ни разу не стало для него, для его психики довлеющим. Может, поэтому он и считался первым среди первых…