Мэри Расселл - Птица малая

У Эмилио не было ключа к тому, что Марк сказал в течение последних часов своей жизни. По-латыни он спросил Марка, желает ли тот исповедаться. В ответ опять услышал шепот на французском. Когда Марк замолчал, Эмилио отпустил ему грехи. Тогда Марк заснул, и он тоже задремал, сидя на полу возле постели и положив голову рядом с правой рукой Марка, все еще истекавшей кровью. Несколько раз в эту ночь Эмилио чувствовал, как что-то гладит его волосы, и слышал, как кто-то говорит: «Deus vult». Возможно, это был сон.

Утром, когда в глаза ударил солнечный свет, Эмилио проснулся, одеревенелый и несчастный. Кое-как поднявшись, он вышел из комнаты и попытался заставить рунао вызвать целителя или наложить давящую повязку на кровоточащие раны между пальцами Марка. Ауиджан лишь тупо смотрела на него. Позже Эмилио спрашивал себя: соображал ли он, что нужно говорить на руанджа? Может, он опять изъяснялся на испанском? Но так и не вспомнил.

Марк Робичокс умер через два часа, так и не придя в сознание.

– Когда их подвергли этой процедуре, отец Робичокс находился в плохом физическом состоянии, – говорил Джон, – и после нее не выжил.

Эмилио поднял взгляд и увидел, что все смотрят на его руки. Он положил их на колени.

– Наверное, это было очень тяжело, – сказал отец Генерал. – Да.

– И ты остался один.

– О нет, – мягко возразил Эмилио. – Нет. Со мной был Господь.

Он произнес это с огромной искренностью, и невозможно было понять, серьезен он или иронизирует. Выпрямившись, Сандос посмотрел в глаза Винченцо Джулиани:

– Как по-вашему? Был ли со мной Господь?

Он огляделся, всматриваясь в каждого из них: Джона Кандотти, Фелипе Рейеса, Йоханнеса Фолькера, Эдварда Бера, – и снова остановил взгляд на Джулиани, который вдруг обнаружил, что лишился голоса.

Поднявшись, Сандос подошел к двери, открыл ее. И вдруг застыл, пораженный мыслью.

– Не комедия. Не трагедия.

Тут он засмеялся – каким-то мрачным, загробным смехом.

– Возможно, фарс? – предположил Сандос. А затем он ушел.

32

Неаполь: август 2060

– Думаю, я разочаровал Супаари, – сказал Сандос на следующий день. – Работать с Энн было для него удовольствием, и они очень нравились друг другу. А я вовсе не был приятным собеседником.

– Вы были убиты горем, напуганы, истощены, – решительно заявил Фолькер.

А Джон кивнул, впервые согласившись с тем, что сказал Йо-ханнес Фолькер. – Да! Жалкий сотрапезник.

Сегодня голос Сандоса звучал весело и оживленно. Джулиани явно не одобрял такое странное расположение духа; Сандос его игнорировал.

– Я не уверен, что Супаари все досконально продумал, прежде чем принять меня в своем доме в качестве иждивенца. Так сказать, спонтанный жест межпланетной доброй воли. Может, он хотел в итоге передать меня правительству. – Сандос пожал плечами. – Во всяком случае, он был жизненно заинтересован в торговых аспектах этой ситуации, а из меня вышел неважный экономический советник. Супаари спросил как-то, не считаю ли я, что с Земли могут прибыть другие группы. Я сказал, что мы радировали на свою планету о нашем положении и что другие вполне могут прилететь. Но когда это произойдет, нам неизвестно. Он решил учить с моей помощью английский, поскольку это наш лингва-франка. Он уже начал перенимать его от Энн.

– Итак, ты работал как лингвист, – сказал Джулиани небрежным тоном. – По крайней мере, какое-то время.

– Да. Супаари выжал из ситуации, что возможно. Когда я достаточно окреп, чтобы разобраться, каким языком следует пользоваться, у нас было много бесед. Для него это было хорошей практикой в английском, и он многое мне объяснил. Вам следует быть ему благодарными. Большая часть того, что я понял о случившемся, поступила от него. Супаари был очень полезен.

– Как долго ты с ним пробыл? – спросил Джулиани.

– Не знаю. От шести до восьми месяцев. Все это время я учил ксан. Чудовищно сложный язык. В жизни не встречал ничего подобного. Часть шутки, я полагаю, – усмехнулся своим мыслям Эмилио.

Он встал и начал нервно прохаживаться по комнате, мешая остальным сосредоточиться.

– Ты что-нибудь слышал про насилие, о котором докладывали By и Исли? – спросил Джулиани, наблюдая, как он мечется из угла в угол.

– Нет. Я был в полной изоляции, уверяю вас. Однако могу предположить, что со свойственным им творческим пылом руна стали развивать идею Софии, что их много, а джанаата – единицы.

– Как только Аскама привела By и Исли в резиденцию Супаари, они спросили о тебе, – Джулиани сделал паузу, увидев, что Сандос вздрогнул. – Супаари сказал им, что он уже распорядился твоей судьбой и ты теперь в другом месте. Как же он выразился? А, вот: «Это больше соответствует его натуре». Можешь объяснить, почему тебя убрали из его семьи?

Раздался неприятный смех.

– Знаете, что я однажды сказал Энн Эдвардс? Бог в «почему».

Сейчас Сандос не смотрел ни на кого. Он стоял спиной к ним и смотрел в окно, осторожно, чтобы не зацепиться скрепами за ткань, отодвинув тонкую штору. Затем они опять его услышали:

– Нет. Я не знаю, что у него было на уме, но уверен, что угрызения совести его не мучили.

– Его не мучили, – повторил Джулиани негромко. – А тебя? Ты не сделал ничего такого, что могло вызвать твое изгнание?

– О Господи! – Сандос круто развернулся к нему. – Даже теперь? После всего, что вы узнали?

Он прошел к своему месту у окна и сел, дрожа от гнева. Когда Эмилио опять заговорил, его голос был очень тихим, но он явно сражался с яростью, прижав заключенные в скрепы руки к коленям, уставившись глазами в стол.

– При дворе Супаари Ва Гайджура я был на положении искалеченного иждивенца. Супаари не назовешь взбалмошным, но, полагаю, он от меня устал. Или почувствовал – когда стал достаточно сведущ в английском, – что я выполнил свою роль домашнего учителя языка и что мне пришло время занять, так сказать, иную должность. – Тут он посмотрел прямо на Джулиани. – Меня никогда не спрашивали, чем я хочу заниматься и где предпочел бы жить. А теперь я должен вывернуться перед вами наизнанку?

Когда сразу после рассвета за ним пришли, Эмилио спал. Запутавшись в паутине сна, он сперва не понял, наяву или во сне держат его чьи-то руки, а когда пришел в себя, уже не мог пошевелиться. Впоследствии Эмилио спрашивал себя: почему я не сбежал? – хотя знал, что вопрос глупый. Куда он мог уйти? Где скрыться? Столь же бессмысленно было бороться, требовать объяснений. Первый удар вырвал воздух из его легких, второй – почти лишил сознания. Зная свое дело, они не стали тратить время на дальнейшее избиение. Пока его полутащили-полунесли, Эмилио старался запомнить направление, ощущая, что дорога круто поднимается в гору. Когда они прибыли в Дворец Галатна, его голова уже была ясной и он мог дышать без боли.