Морье Дю - Голодная Гора

все, как есть - пусть отец думает, какой он никчемный, как он пьянствует, как возвращается по субботам домой, еле передвигая ноги, так же как добрая половина всех мужчин в Дунхейвене.

Его рука натолкнулась на твердую шершавую поверхность, похожую на кирпичную стену, и он споткнулся о какую-то доску.

Черт побери, устало подумал он, где же, наконец, эта проклятая обогатительная фабрика? Эта стена, похоже, принадлежит котельной. И он двинулся вперед, шаг за шагом, нащупывая дорогу в темноте. В голове появилось ощущение какой-то легкости, и ему внезапно стало грустно оттого, что испорчен день, и его прогулка по Голодной Горе, которая должна была внести в его душу мир и спокойствие, оканчивается самым глупым образом, так же, как и многое другое в его жизни.

Джинни будет беспокоиться, дядя Том тоже, им будет плохо из-за него. Все вокруг темно, он ничего не видит из-за этой проклятой опухоли и крови, попавшей в глаза, и конечно же, он сейчас находится совсем не возле шахт, не на Голодной Горе, а в Клонмиэре. Он, маленький мальчик, крадется вдоль стены нового крыла, пробираясь в мамину спальню. Дверь в будуар здесь, в двух шагах, и если он откроет ее и войдет, то сразу же направится к ставням и откроет их - они так давно не открывались, что заржавели от сырости - а мама будет ждать его на балконе, где ей так и не пришлось посидеть. Над гребнем Голодной Горы поднялась луна, сквозь слепоту он почувствовал ее свет и подумал, что это лампа, которую мама зажгла для него. Он повернулся, направляясь к ней, и черная пропасть шахты разверзлась у него под ногами.

8

Джинни очень старательно одевала сына, и он не противился; несмотря на то, что ему было всего два года, он понимал, что в дом пришла беда, и что если он будет капризничать, не позволять себя одевать, мама очень огорчится. Он сидел у нне на коленях, а она нятягивала ему белые носочки и черные башмачки с пряжками. Потом достала его новый костюмчик, завернутый в бумагу. Он был из зеленого бархата с кружевным воротником и манжетами. Она причесала его на косой пробор, в первый раз убрав со лба густую челку. В уголке глаза у нее дрожала слезинка, и мальчик расстроился. Он ничего не мог поделать. Посмотрев через ее плечо, он заметил касторовую шляпу, которую ему купили в лавке. Он знал, что ему будет в ней неудобно и не хотел ее надевать. Она была черная, такая же, как его башмаки и мамино платье. А красивое голубое платье висело в шкафу. Закончив одевать сына, Джинни поставила его на стул и окинула взглядом. Мальчику показалось, что ей хотелось бы, чтобы он был побольше. Потом она ему улыбнулась, несмотря на эту слезинку в уголке глаза.

- Я горжусь тобой, родной мой мальчик, - сказала она, - и хочу, чтобы ты вел себя очень хорошо, потому что мы с тобой поедем сейчас к дедушке.

Он немного подумал. Слово было слишком длинное, но все-таки что-то ему напоминало.

- К диде? - медленно переспросил он, обрадовавшись.

- Нет, не к диде, а к другому дедушке, которого ты еще не видел. Мы поедем к нему в Клонмиэр.

Это было понятно. Клонмиэр это там, где балконы и большие окна, они часто ходили туда гулять, и, спустившись со стула, он позволил надеть на себя эту шляпу и даже пропустить под подбородком резинку, чтобы она крепче держалась на голове.

Они спустились вниз - мама держала его за руку - в переднюю, а потом вышли на улицу, где их поджидал Пэтси с коляской и пони. Джон-Генри заглянул в коляску, чтобы посмотреть, положили ли туда корзинку с едой для пикника, однако никаких признаков еды не обнаружил.

- Разве мы не на пикник? - спросил он, посмотрев на маму, но она покачала головой.

- Нет, сынок, сегодня пикника не будет.

Он примирился с тем, что ему сказали, но все-таки было странно, зачем тогда коляска и Пэтси, если не берут с собой еду и не выходит дидя с одеялами, тростями и зонтиками. Возможно, коляска как-то связана с бархатным костюмчиком и черной касторовой шляпой.

Проходя мимо кабинета, Джинни заглянула в дверь и увидела, что пастор сидит за письменным столом.

- Мы поехали, - сказала она спокойным твердым голосом.

Том Калаген обернулся. Лицо его было мрачно, однако его глубоко посаженные глаза смотрели на дочь и внука ласково и нежно.

- Помни, что я тебе говорил, - сказал он. - Не жди от него ничего. Это суровый холодный человек, Джинни, совсем не похожий на дядю Генри, которого ты помнишь по своему детству, который улыбался, смеялся и веселился, совсем как наш дорогой Хэл. Годы не пощадили его.

- Мне ничего от него не надо, - сказала Джинни. - Я только считаю, что он должен увидеть Джона-Генри.

- Да, - согласился пастор. - Да, я понимаю.

Потом она вышла из комнаты вместе с сыном, они сели в коляску и поехали по деревенской улице, которая вела в гору, мимо оукмаунтских коттеджей, и, наконец, оказались перед длинной стеной и домом привратника.

У въезда стояла молодая миссис Сюлливан, и когда коляска проезжала в ворота, она сделала Джинни книксен, в ответ на который та церемонно поклонилась. Джон-Генри сидел рядом с мамой, напряженно выпрямившись. Обычно люди не делали ей реверансов. Тоже, наверное, в честь бархатного костюмчика.

Он посмотрел на мамины руки. На ней были перчатки, а ведь она надевала перчатки только зимой и в воскресенье, когда шля с дидей в церковь. Коляска катилась по аллее среди деревьев парка, и вот слева показалась бухта, а над ней, на высоком поросшем травой берегу высился замок. Из одной трубы поднимался дым, и окна в старой части замка были широко распахнуты. Перед подъездом стоял экипаж. На сиденьче возле кучера был сложен багаж. Парадная дверь, ведущая в громадный холл, была открыта, чего Джинни раньше никогда не видела.

Она секунду поколебалась, однако долголетняя привычка взяла свое, и она, понизив голос, велела Пэтси подъехать к боковому входу в старой части дома. Теперь она стала волноваться: одернула кружевной воротничок на сыне, поправила ему шляпу. Ее волнение каким-то образом передалось мальчику, он оробел и почувствовал неловкость - ему захотелось остаться в коляске вместе с Пэтси.

- Нет, - твердо сказала мама. - Ты должен пойти со мной. И, пожалуйста, когда увидишь дедушку, поздоровайся с ним вежливо, подай ему руку.

Боковая дверь была открыта, однако Джинни позвонила. Резкий звонок прокатился по коридору, отозвавшись эхом в глубине дома.

К двери вышел слуга. Джинни решила, что это камердинер, который приехал из Лондона вместе со своим господином.

- Миссис Бродрик? - спросил он, и Джон-Генри снова увидел, как мать поклонилась.

Этот поклон ему очень понравился, в нем было столько важности. Мальчик тоже решил поклониться и несколько раз нагнул голову, но Джинни нахмурилась, и он понял, что это позволяется только взрослым.