Владимир Покровский - Повести и Рассказы (сборник)

— Импат, импат, головой назад!

…Горизонт общественного транспорта, или, как его называли сантаресцы, Новое Метро, замер в момент сигнала облавы. Застыли многополосные тоннели-конвейеры, забитые людьми, остановились двухместные экипажи, управляемые с унипульта. Только что полтора миллиона этих крохотных автомобильчиков носилось под городом на двухсотмильных скоростях; они визжали на крутых поворотах, ухали при переходе с одного слоя горизонта на другой, бешено врывались в узкие темные тоннели, выскакивали на подземные площади, где в полном хаосе, казалось бы, чудом не сталкиваясь, мчались их точные копии, одинаково желтые, мимо афиш, реклам, рукописных признаний в любви, мимо причудливых, быстро промелькивающих скульптур, которые мало кому удавалось разглядеть толком, мимо бесконечных лифтов и эскалаторов, бесчисленных серых дверей: багровый свет, вой, сверкание, мгновенная тьма, спящие лица, чей-то хохот у телевизора, ряды свободных экипажей, люди, вещи, спешка. И вдруг — тонкий фарфоровый звон, ре диез, фа, голос диктора, рефлекторный мороз по коже. Остановилась одна машина, другая, вот уже все стоят, кто-то не понимает, что случилось, не в порядке громкая связь, он пытается выбраться из машины, но дверь надежно заклинена, и, сплющив нос об окно, он завороженно вглядывается в неожиданное и страшное спокойствие, которое воцарилось вокруг.

Вот проросли «гвозди»-волмеры вот один из них надсадно взревел, и вот, лавируя между умершими экипажами, пробирается к тому клесту «паук» с багровым крестом

…Возьмите меня, скафы, возьмите! Ну что же вы? Я всю жизнь с голым лицом, я импат, возьмите меня! Не берут… Что ж мне вместо «гвоздя» реветь, что ли?

…О, как бился в руках скафов Кон, как, уже наполовину одурманенный гарпуном, расшвыривал их, какая это была радость, какое счастье и как бесконечно долго все тянулось, за время одного удара можно было придумать симфонию, но почему-то именно симфонии в голову не приходили.

И скафы, поймавшие его, и водитель фургона, все они были новичками, только поэтому они нарушили один из важных пунктов Инструкции по захвату — ни в коем случае не помещать вместе импата высокой стадии с нулевиком, так как нулевик может оказаться хроническим, как, например, Джеллаган. Это случалось редко, но все же случалось, а хроники в высшей степени подвержены заражению. Иногда вторичное излучение вызывает у них ураганный всплеск болезни, тогда они сразу перескакивают на высшие стадии и становятся «судорожно опасны».

Джеллаган и Кон оказались в одной машине. Кон сказал:

— Сволочи. Сучьи сволочи. Джеллаган ответил:

— И пришло лето, и на поверхность вышли слуги дракона Асафа и поклялись отомстить за него.

— Псих! — крикнул Кон. — Уйди, псих!

— И птицы, мохнатыми крылами мотая, круглыми глядя глазами, следили за ними — резко слуги выделялись на фоне зеленого леса, желтыми своими крылами маша неестественно,

У старика дрожал подбородок, старика переполняла особая радость.

— Слушай, ты, слушай! — сказал он. — Слуги дракона Асафа к Министру Зла…

— И-ди-о-о-о-от! — заорал Кон. — Нас сейчас уничтожат, а он сказочки!

Джеллаган смотрел на Кона, и его глаза блестели от дикого волнения.

— Как я счастлив сейчас! — прошептал он. — И кровь с пароходных стапелей тихо крадется, а тряпку — в море, и крутить ее, как только детей своих крутят, чтобы ты распух от любви к ним, как я их люблю…

…Ну что, Дайра, дорогой друг? Как наши дела?

— Ищем, друг грандкапитан.

— Много троечников?

— Пока один. Но не тот. Нулевиков очень много. Как бы им не повредить,

— Ничего, ничего. Ну ищите, не буду мешать.

… - Что же ты наделал? Зачем к нулевику посадил этого? — сказал Круазье водителю фургона, а Джеллаган прошептал:

— Иэ-з-з-з-ви-ни-те меня. Прокляните. Мне все равно.

И опустил голову. Он был рад всему.

Кон лежал на полу машины. Один глаз был закрыт, другого не было. Огромная дыра в кабине, искалеченный мотор — чудом, вот уж истинно, чудом увернулся водитель от верной смерти.

Джеллаган переживал временный спад, предвестие судороги. Скафы стояли вокруг него с укрепленными шлемвуалами, пальцы на курках.

— О, дьяволы ночные, пришедшие в солнечный луч, — сказал Джеллаган, — о, плененные девы. О, скафы, каким сияют ваши мужеством плечи!

— Не довезем, — тихо пробормотал Круазье. — Ничего не поделаешь. Здесь.

И другой скаф сказал Джеллагану, немного стыдясь:

— Прости и прощай.

Старинная формула, которой сейчас не пользовался никто, кроме киношников. Сказал и огляделся по сторонам, и снова впился глазами в импата.

— Вот моя грудь! Я люблю вас! Я счастлив! Если бы вы только…

И выстрелил торопливо.

…запыхался. Икры болят. Сердце колотится. Тридцать один пролет без лифта. Шутка? Эй, вы там, внизу! Все не верите? Смотрите, я импат! Я умею летать! Я лечу-у-у-у!

Из окна вниз, все крутится, рука, больно, что такое, ударрррр! (все вспоминалось, все вспоминалось, но не помнилось ничего, как быстро, как быстро, ай-ай-ай-ай-ай-ай!) да не может этого быть что вы

…Северный порт находился в пятнадцати милях от города и а район тотального поиска не входил. Во времена эпидемий он, неизвестно из каких соображений, был огорожен высокой стеной. Ее давно пора было бы снести, и разговоры такие шли, но то ли руки не доходили, то ли существовало какое-то тупое противодействие, то ли свыклись со стеной люди и даже не думали всерьез об ее уничтожении — одним словом, стена оставалась, уродливая и мрачная.

Помимо множества служебных калиток, в стене имелся, конечно, и главный вход — богато изукрашенные ворота под дерево. Проходя в них, человек сразу попадал на пропускной пункт, оснащенный датчиком Волмера, при котором неотлучно сидел охранник. Охрана формировалась не из состава СКАФа, а из местных полицейских и несла службу лишь по традиции — вот уже семь лет ни один импат не пытался проникнуть на территорию порта. Причиной тому была психология импатов, а главное — то, что им крайне редко удавалось покинуть город.

Теперь, когда Томеш знал совершенно точно, где и как настигнет его смерть, он мчался к ней сам, и не фьючер-эффект гнал его вперед, а желание испытать, надежда узнать главное; и казалось ему, что вот наконец он свободен и делает то, что хочет, а не то, что заставляет его делать неизбежность будущего. Несколько раз он ударялся о деревья лесопосадки, причем один раз так сильно, что рука стала плохо слушаться.