Роман Суржиков - Без помощи вашей

– Ишь, какие… Красавчики явились… Вот те на…

Но многие молчали, лишь зрачки поблескивали на костлявых лицах. Мире вдруг стало тесно и душно в своей одежде. Шелковое платье с жемчугом на лифе. Замшевые туфельки. На волосах серебристая сеточка.

– Отчего они глядят на меня?.. – с обидой прошептала Мира, хотя прекрасно знала ответ.

– Не волнуйтесь, миледи, здесь нет моровых, – сказала сестра милосердия. – У кого мор, мы живо распознаем и отправляем.

– Отправляете?..

– Есть отдельный корпус за пустырем.

Мира поежилась, сестра добавила:

– Слава богам, там сейчас никого.

Миновали еще палату. Девушка обратила внимание, что возле многих больных стоят горшки или тазы.

– Это для кровопускания?.. – предположила Мира.

Хворый старик, кряхтя, привстал, спустил штаны и наглядно показал, для чего нужны горшки. Мира зажала глаза ладонью. Кто-то скрипуче хохотнул, кто-то буркнул:

– Гляди, какая нежная!..

Итан взял ее за локоть:

– Миледи, снова прошу вас: уйдемте отсюда.

– Нет, – процедила Мира, упрямо шагая за сестрой.

На своем пути они повидали всевозможные хвори – такие, о каких Мира слыхала лишь раз, а то и не слышала вовсе. Сестра иногда называла их: чесотка, белый лишай, бурый лишай, кровохарканье, костяная немощь, бумажная хворь. А вот кого здесь не было, так это лекарей. Только дважды они встретили ученого вида мужчин с медицинскими саквояжиками.

– В… вы хоть как-то лечите этих несчастных? – спросил сестру Итан.

– Снадобья стоят денег, – холодно бросила сестра. – Инструменты стоят денег. Лекари стоят денег.

– Р… разве никто не оказывает помощь?..

– Кто-то что-то дает.

– Хотя бы на питание хватает?

– Можно так сказать.

Мира прошла в неосторожной близости от хворого, и тот схватил ее за подол:

– Дай монетку, барышня…

Девушка рванулась, освободилась с невероятной легкостью. Хворый был слабее щенка.

Я никогда не окажусь в таком месте, – сказала себе Мира. Любой ценой. Лучше умереть, чем вот так.

– Мы пришли, – объявила сестра. – В этой палате лежат зимние. Где-то тут ваш слуга. Через площадку – женская палата, но она вам не понадобится.

– Благодарю вас…

Мира вынула кошелек, что прятался в складках подола, протянула сестре пару агаток.

– Миледи, – сестра наклонила голову и быстро спрятала деньги.

За тот короткий миг, когда серебро показалось на ладони, несколько взглядов прилипли к нему. Головы поднялись над одеялами и поворачивались, следя за Мирой.

– Помогите мне, Итан. Я боюсь с ними говорить.

– Да, м… миледи, – секретарь повысил голос: – Ищем Эшби, что работал в доходном доме Харриса.

Никакой реакции. Дальние не слышали, ближние просто игнорировали. Хмуро глядели на Итана, даже не думая отвечать.

Секретарь двинулся меж рядами хворых, Мира не отходила от него.

– К… кто здесь Эшби из дома Харриса? От… зовитесь!

– Кх-кх… да вон он! – бросил кто-то, указав на тело, накрытое одеялом до макушки.

Итан подошел к нему:

– Эшби, это вы? П… прошу, отзовитесь.

Мира откинула одеяло и ахнула в ужасе. Там лежала мертвая старуха. Кожа была смятой желтой бумагой. Рот раскрыт, чернели беззубые десны. В лицо Мире дыхнула волна зловония.

– Что, окочурилась?.. – шутник, указавший на старуху, привстал поглядеть. – Вроде, вчера живая была.

Итан брезгливо взял одеяло за уголок, чтобы накрыть тело. Едва сукно коснулось лица покойницы, как та согнулась и с резким хрипом села.

Мира вскрикнула, отскочила от нее, Итан отшатнулся. Они бросились вглубь палаты, подальше от старухи, а та продолжала корчиться и хрипеть.

– Эш… Эшби, что служил леди Лейле, потом – Х… харрису!.. – с отчаянием воскликнул Итан. – Эшби, отзовитесь!..

– Леди Лейле, вы сказали?.. – вдруг произнес дед на кровати у окна. – Идите-ка сюда. Я служил Лейле.

Мира не могла перевести дух от испуга. Итан за руку подвел ее к кровати и заговорил сам:

– В… вы Эшби?

– Я-то? А то кто же. Ясно, что Эшби.

– В год з… заговора вы служили у леди Лейлы на Линден-сквер?

– У нее служил, у нее, – дед шепелявил от нехватки зубов, но говорил бойко и охотно. – Ну, и красивая была – глаз не отвести! Все соседи на нее засматривались. Верхом на лощади прекрасная, а как идет на своих двоих, каблучками цокает, – то еще краше.

– Мы хотим найти ее. Г… где можем ее разыскать, не скажете ли?

– Так ведь дело вот какое… не знаю я, где ее искать. С красивыми леди оно как бывает? Приехал, значит, рыцарь, очаровал ее да и увез.

Мира достаточно пришла в себя, чтобы удивиться. Да, ее отец должен был увезти Лейлу в безопасное место. Но очаровывать?..

– Вы уверены, что так все было? Рыцарь обольстил леди Лейлу?

– А то как же! Изо всех сил обольщал. Ночью всякие песни горланил под окном. А утром, как она вышла, то видит: вся площадь перед домом цветами засыпана! Цельная телега цветов пошла, не меньше! А он, рыцарь, прямо по лепесткам на своем коне гарцует. И конь у него – что снег. Не смогла Лейла устоять, бедняжка. Да и кто бы смог…

Это было странно, до крайности странно. Но полумертвая старуха в дюжине шагов все хрипела и хрипела, а другие хворые с неприятным вниманием прислушивались к разговору, сверля Миру глазами. Нужно было поскорее убираться отсюда.

– Эшби, скажите, куда он увез леди Лейлу?

– Он-то?

– Да. Этот рыцарь, что приехал за нею.

– Ну, уж он мне не доложил. Но я-то так думаю: раз он был с Запада, то к себе, на Запад, значит, и увез. Куда еще? У него там замок и имение, вот в замке-то он Лейлу и поселил. Там она ему детишек нарожала…

– Он с Запада? Быть не может!

– Еще как может! Уж вы мне верьте, западник как есть. Темноволосый такой, с усами, и глаза лихие!

– Идемте, миледи, – шепнул Итан.

Мира оглянулась: хворые переместились, слиплись полукругом за ее спиной.

– Монетку бы… – сказал один, протянув ладонь.

– Мы ничего не узнали!..

– Неважно. Идемте.

Секретарь потянул ее за руку. Стена людей сомкнулась, преградив путь. Кто был в грязных сорочках, кто в лохмотьях, кто голый по пояс. Почти все – старики. Пятнистая кожа, жилистые шеи, плешивые головы. На многих телах зияли следы хворей: язвы, подтеки, рубцы…

– Монетку дай, чистюля!

– Куда собралась? Не спеши-ка!

– Помоги немощным, помоги!

Голоса слились в ворчащий хриплый гул. К Мире потянулись руки с растопыренными пальцами. Кто-то уцепил за платье, кто-то пытался схватить кошелек. Она шарахнулась назад, едва не споткнулась о нары. Старый Эшби дернулся и поймал ее за ногу, Мира вырвалась, затравленно озираясь. Куда? Куда? Вокруг, со всех сторон, обтянутые кожей скелеты.

– Помоги на еду!

– Дай денег!

– Помоги…

Итан заслонил Миру собой и потянул из ножен шпагу. Выставил клинок вперед, очертил круг, расталкивая хворых острием.

– Назад! Дорогу! Н… назад, я сказал!

Они не слишком боялись. Чего им бояться? Они живут в могиле.

Тот, в чью грудь указывал клинок, неохотно делал полшага назад, но остальные надвигались. Ворчанье прекратилось, повисла сопящая угрюмая тишина.

– Назад, не то заколю! Клянусь! – заорал Итан, сделав выпад.

Клинок оставил точку на чьем-то боку. Красная капелька едва выдавилась из тела. В них что, даже крови не осталось?..

Хворые придвинулись еще на шаг, некоторые полезли через койку Эшби. Мира с Итаном прижались к стене, вокруг оставалось два фута чистого пространства. Дальше – клетка из рук, ребер, лиц.

– Отступите… убью!.. – в панике крикнул секретарь.

Им было плевать. Убивай, коли угодно.

– Помоги… – простонал один и сунул руку в складки платья, где Мира прятала кошелек.

Она коленом оттолкнула его руку и вынула кошель на свет, рывком развязала. Хворые замерли, ошалев от вида серебра, что посыпалось на ладонь девушки. Она не носила медных монет – лишняя тяжесть. В кошеле были полтинки, агатки и глории, даже несколько елен. Горка, что выросла на ладошке Миры, стоила харчей на пару лет жизни. Девушка размахнулась и швырнула деньги над головами хворых. Серебряный дождь зазвенел у дальней стены.

…Потом они бежали, Итан отшвыривал тех, кто попадался на пути, кого-то бил рукоятью шпаги. Мира отбрыкивалась на бегу, вырывалась из чьих-то рук. Но их было мало. Большинство ползали на четвереньках, переругиваясь, остервенело разбрасывая одеяла, выдирая друг у друга монетки…

Каким-то чудом они оказались на улице. Мира опомнилась, сидя на брусчатке, и глотая воздух, как загнанная лошадь. Хотела вытереть пот и все не решалась: руки казались отвратительно грязными.