Владимир Савченко - Время больших отрицаний

Повороты ручек — из «ящика» выступило прозрачное, заметное только по искажению предметов, облачко — и втянуло уменьшающегося Бурова. Он там начал светиться и растерянно-быстро сучить ручками-ножками. А когда через полминуты выпустили (при К50 он провел там, мечась и брыкаясь во тьме и неизвестности, полчаса), он сел на пол — голый, беленький, без шевелюры и бровей, только на правой руке ЧЛВ на металлическом браслете, — смотрел на Панкратова и Климова широко распахнутыми глазами, блаженно улыбался и тянул:

— Ми-ишкааа… чтооо это-о?

Потому что Буров все-таки был Буров: прежде всего инженер-исследователь, а уж потом главный или еще какой-то.

Дали прикрыться, одели во что нашлось, потом объяснили.

— Ребята, это же решение тысячи проблем!

Виктор Федорович сразу настолько включился в проблему, что за время пребывания наверху в этот же день 18 сентября успел обрасти волосами и бровями.

Так он стал пятым в этом деле. Впрочем, по вкладу своему скоро опередил других, сравнялся с Панкратовым. Буров был Буров.

Что же до криминальной стороны нового направления — а она отчетливо проступала за «явлениями последействия» — то Виктору Федоровичу хорошо запал в душу тот жест мэра. Да и что творилось вокруг, он видел и понимал. Не тот случай, чтобы чистоплюйничать и воротить нос.

И других присоединяли осторожненько, по одному и по мере необходимости.

… Создававших и испытывавших Ловушки и далее всегда можно было отличить от прочих по общему признаку: или вовсе нет волос на лице — даже бровей и ресниц! — или чуть отрастают. Тот самый эффект ОО, Остричь-Обрить, но обращенный притив них самих. Работать с крутыми барьерными НПВ без того, чтобы Ловушечный язык не задел, не лизнул, невозможно — вот и. Спецодежду покрыли металлическими лаками, на головах каски — а с лицами просто беда. Сочинили экранные сетки, вроде противомоскитных, но из проволочек, но какая же в них работа! Вот «верхние» и выделялись безбровостью и тюремной стрижкой. А о такой роскоши как усы и борода им не стоило и мечтать.

Глава шестая. Дневник Любарского за 18–20 сентября

От людей во Вселенной требуется ум и тонкость.

Грубости и безумия в ней и без них достаточно.

К.Прутков-инженер

«18 сентября 14 ч 25 Катагани,

Сегодня утром похоронили Валерьяна Вениаминовича. Рядом с Александром Ивановичем. И как-то наспех. Будто не всерьез…

Так уж получилось. То ли от того, что вторая смерть последовала слишком быстро за первой, а там все израсходовались с эмоциями; то ли драма Шаротряса всех подавила… Из городской «элиты» прибыл один Страшнов.

Ну, бог с ними. У меня лично впечатление, что Валерьян Вениаминович как-то не совсем умер; телом — да, кровоизлияние в мозг. Но идеями своими, мыслями, всем сотворенным здесь, Шаром предсказанным, Вселенной открытой (при моем участии) — нет. И это надолго.

Для меня это тем более важно, что со вчерашнего дня я директор НИИ. Выбран на альтернативной основе, в конкуренции с Валей Синицей — в духе времени.

Никаких иллюзий, почему выдвинули и поддержали именно меня, Бармалеича, доцента-расстригу с мягким характером, у меня нет: чтоб каждый делал, что хотел. Ну-ну…

Наиболее прав все-таки Миша Панкратов: здесь хозяин не человек с титулом, не коллектив даже руководящий (создали и такой: Координационный совет) — а само НПВ. Мир Неоднородного Пространства-Времени с собственной Меняющейся Вселенной в глубине.

И Пец не был особенно хозяином; только и того, что мог завестись, круто обойтись, вышибить в 24 часа. И Александр Иванович при всей его активности и напоре тоже. Решения и дела навязывали проблемы, а они все шли от НПВ, от осознания возможностей Неоднородного мира. Валерьян Вениаминович шел впереди по осмыслению. Этого надо держаться и мне.

Позаботиться о памятнике; лучше, наверно, общий. Основоположникам. Обсудить с Зискиндом.

Между тем положение настолько серьезное, что неясно: что я принял под свое руководство — Институт или бывший Институт, ныне бездействующие развалины?.. Башня парализована и полуразрушена, зона завалена. Помощи ждать неоткуда, финансирования тем более — нам уже преподали урок. Проникнуть в лаборатории и мастерские и то теперь проблема.

Система ГиМ, венец нашего творчества, разбита при падении Корнева.

Пец начинал с нуля, а я, похоже, с отрицательных величин.

Тут не до философских осмыслений, надо крутиться и выкручиваться. А я этого сроду не умел.»

«18 сентября 16.35 Катагани,

18+18 сент 15.40 уровня К24

Предыдущую запись я сделал в своем номере в гостинице «Под Крышей» на 144-м уровне; он у меня есть, как и у каждого, работающего на верхних уровнях — «верхнего». И более обитаем, чем мое земное пристанище на Пушкинской, в квартире вдовы Пеца Юлии Алексеевны.

Эту делаю в директорском кабинете.

По земному счету минуло 2 часа 10 минут. По верхнему «подкрышному» более десяти суток. Для меня, поскольку я мотался вверх-вниз и наружу, меньше. ЧЛВ отсчитали четверо суток; по ритмам телесных отправлений: питание, сон, т. д. — тоже так.

Но главное: вскрылась глубинная причина гибели Корнева и Пеца (именно глубинная, не для следователей). Да пожалуй, что и Шаротряса. Тем более что Валерьян Вениаминович сам задал Иерихонскому рассчитать прогноз; тот сделал, указал время. И выдворил людей из Башни Пец именно поэтому. Знал, знал!.. Так почему? Потому что приговорил. Институт свой приговорил. И Шар.

Вскрывает сие тот, записанный ретро-аудио-автоматом Бурова разговор Пеца и Корнева 16 сентября в просмотровом зале моей лаборатории, после той их малость скандальной встречи. В последние часы жизни Александра Ивановича. Особенно его монолог, откровение о первичном смысле цивилизации, да и вообще разумной жизни — как разумно-безумной приправы космических процессов.

Эти записи дал мне Васюк, лучший друг Корнева; он их первый прослушал. Их многие еще будут слушать, вникать — для некоторых это будет духовный Шаротряс. Я сам еще прихожу в себя.

Под видом одного другое, да еще какое другое-то. Не мы делаем — с нами делается. Разумная активная жизнь как согласованное помешательство на своих потребностях в масштабах планеты для исполнения мировых процессов… славно!

(Впрочем, я астроном, астрофизик и причастен к этому меньше других. Мой предмет исследования — настоящий мир. Большой. Вселенная. Наша фирма веников не вяжет, как говорит Дуся Климов.

Так что, может быть, правильно выбрали именно меня директором; хоть и не из тех побуждений. Ничего.)