Геннадий Гор - Глиняный папуас

Сознание этого непреложного обстоятельства очень мучило мальчика, и он мысленно видел как бы издали Землю, погруженную в жуткое молчание неразумной и слепой жизни.

Как выяснилось позже, об этом думал не один мальчик, а взрослые тоже. И на одном совещании, где, конечно, присутствовали только взрослые, было решено оставить на Земле существо, сделанное из искусственных молекул, того самого ученика, который успевал по всем предметам благодаря заложенной в нем программе. Мальчик узнал об этом от композитора.

— А почему именно его? — спросил мальчик.

— У него хорошая память и, кажется, отличные способности, — стал объяснять композитор. — Он без ущерба для своего искусственного организма-механизма сможет прожить много миллионов лет в земных условиях, а затем передать информацию разумным существам, которые здесь неизбежно должны рано или поздно появиться.

— Но ведь он не умен, хвастлив и бездумен, — сказал мальчик.

— Что делать, — возразил композитор, — те, у кого душа, к сожалению, не могут жить миллионы лет. Кроме того, судьба у него незавидная — пребывать здесь в одиночестве столько длинных тысячелетии.

Наступила пауза, мальчик смотрел на композитора и думал о его словах.

— А что бы ты предложил, если бы присутствовал на совещании? — спросил мальчика композитор.

— Не знаю, — ответил мальчик. — Уж лучше послать тех двух, которые успевают только по пению, черчению и математике.

— Шла речь и о них, — сказал композитор. — Выяснилось, они не только не успевают, но и ошибаются. Один путает мужской род с женским, а другой забывает начало и концы многих слов.

— Зато они добрее, — заступился мальчик.

— Нет! Нельзя! Еще ошибутся и подведут.

— Но те разумные существа, которые здесь появятся, — настаивал мальчик, — наверное, будут великодушны и простят им их маленькие неточности и ошибки.

— Нет, понимаешь, неудобно. А главное, смешно.

— А разве это так уж плохо? Пусть немножко посмеются. Станут еще добрее.

— Ты еще мал и многого не понимаешь. Мы не можем допустить, чтобы нашу цивилизацию представлял здесь заика. А потом попробуй, расшифруй инопланетный язык, когда многие слова без окончаний и без начала.

16

Громов вдруг замолчал.

— Что, тетрадка кончилась? — спросил я.

— Да, кончилась, — сказал Громов.

— Но ты, наверное, без тетрадки знаешь продолжение. Кого же все-таки послали — Заику, того, который путал женский род с мужским или этого успевающего по всем предметам Всезнайку?

— А ты бы кого послал, если бы был на их месте?

— Не знаю. Во всяком случае, не Всезнайку. Скорей бы Заику, его заикание большого вреда не причинит.

— Но согласись, что дешифровать было бы в сто раз труднее.

— Это верно, но кого же послали — Всезнайку или тех, кто делал ошибки и не успевал?

— Нет, не их.

— А кого?

— Меня, — сказал Громов тихо, почти шепотом.

Я посмотрел на Громова. Обыкновенный школьник. Даже слишком обыкновенный. Только прядка седая над самым виском. Но поседел Громов, по словам Витьки, не от горя, трудной жизни и других переживаний, а с этой седой прядкой прямо появился на свет. Она у него с того времени, как он родился и даже раньше.

Громов не улыбался. Лицо у него было серьезное, как у того мальчика, про которого он только что читал. Но он же и был тот самый мальчик, если я не ослышался и мне не показалось.

Казалось, чего бы проще — взять и переспросить. Но я почему-то постеснялся, упустил момент. Я всегда упускал момент, а потом ругал себя за это. Но я не переспросил и потому, что, кажется, в эту минуту поверил. Сомнение у меня возникло позже. Сразу же после того, как Громов взял свою тетрадь и ушел.

Ушел он как-то незаметно, встал, простился и закрыл за собой дверь. Я подошел к окну и ждал, когда он спустится с лестницы, чтобы увидеть его на улице. Почему-то я думал, что не увижу. Но я увидел и даже немножко удивился. Он шел не спеша к трамвайной остановке. Потом подошел трамвай, он сел с задней площадки и через стекло я даже видел, как он опустил в кассу монету и оторвал себе билет.

Потом я долго думал: в чем же я, в самом деле, сомневался? В существовании Громова или в том, что он и тот необыкновенный мальчик одно и то же лицо? Мне стало даже смешно. Можно ли было сомневаться в существовании Громова, который только что сидел у меня в бывшей детской? Нет, нельзя.

А в том, что он и мальчик, прилетевший на Землю в меловой период, одно и то же лицо? Можно.

Так ответил кто-то, сидевший во мне.

И сразу же привел довод, веское доказательство. Разве мог существовать десятки миллионов лет этот мальчик с седой прядкой, неизвестно как и почему ставший Громовым, обыкновенным советским школьником с Васильевского острова? Такой ехидный вопрос задал мне мой собственный рассудок, в эту минуту словно отделившийся от меня.

Он еще много задал мне разных коварных вопросов, и, затаившись, ждал, что я ему отвечу.

А что я ему мог ответить? Я очень хотел, чтобы Громов был тем самым мальчиком, вопреки всему. Но как я мог доказать, что это он? На моей стороне не было никаких научных доказательств, кроме одного — доверия к Громову.

А рассудок наступал, буквально не давая мне покоя. Приводил одно доказательство за другим, и все против меня, Громова и мальчика с другой планеты.

Где было искать союзника в споре с самим собой? Во всяком случае, не в нашей семье. Отец сразу бы высмеял, мать сказала бы, что ей некогда, надо гладить белье и следить за тем, чтобы не убежало молоко на газовой плите, а двоюродный брат Володя был математик и как дважды два доказал бы мне, что не было и не могло быть никакого мальчика. И взяв бумажку, Володя подсчитал бы, что по теории вероятности для такого случая у Земли и солнечной системы не хватило бы времени. Володя уверял, что в мире все возможно, если располагать достаточным временем. Но вот беда, наша Земля и вся солнечная система находятся в беспрерывном цейтноте.

Так я был предоставлен сам себе в споре с таким ловким противником, как рассудок. А на другой день, встретившись в школе с Витькой, я рассказал ему все, не исключая признания Громова. Но Витька выслушал меня без большого интереса. На Громова он был очень обижен и считал его зазнайкой. С тех пор, как в Витьку попала стрела, он стал очень обидчивым и требовал от всех, чтобы его все уважали и признавали его заслуги. Выслушав меня, Витька сказал:

— Обыватель! Неужели тебе неизвестно, что наука никому не верит на слово и даже на честное. Она требует проверки и неоспоримых доказательств.

— Но это же Громов сказал! А он врать не будет.