Наталья Иртенина - Сады Шахерезады

Иэн зло скрежетнул зубами. Хлюпнул носом, в нетерпении схватил сохнущую тряпку, прочистил обе ноздри, комком швырнул платок обратно. Но нет, мозг мятежа, его вдохновляющая сила и направляющая рука, Иэн Коттрей смерти не боится. Как и всякий, кто дерзнул воспротивиться воле богов, решился на войну со средоточием мира, утробой земли, объятьями неба, устроителями и вершителями судеб Сети, Иэн знал - боги неприступны, к ним дороги нет, поэтому победа нужна здесь - на земле, на улицах, в домах, в головах людей. Боги сами уйдут, когда их перестанут слушать, когда им не будут больше служить - когда их забудут. И на их месте появятся другие боги. Нужные. Всемогущие, всеведающие, всеми признаваемые и почитаемые, разжигающие пламя души и страсть ума. Великие и ужасные, милосердные и прекрасные.

От мыслей о Конце командор унесся к воспоминаниям о Начале. С чего все закрутилось-завертелось...

Иэн искал судьбу. Молодой был, юные нерастраченные силы бродили в крови, ища выхода и приложения. Да и честолюбие поигрывало, натягивая струнки души - в древности так называли бесплотную человеческую субстанцию - до предела, до накала, до звона в ушах. Оставаться бегунком, не знающим цели, под покровительством Либерташ, богини таких вот как он лишенных судьбы - до поры или до конца, - юному Коттрею ох как не хотелось! Ведь от объятий Либерташ до богадельни ее братца Гуманиса, бога-покровителя сирых и убогих, всего-то - полшага. А хотелось честолюбцу, каждой клеточкой тела желалось непременно громкой славы, звонкой удачи, яркой победы - все равно над чем. Лавры Геймерта, покровителя риска и выигрыша, манили сладостными обещаниями. Можно было, конечно, вверить себя опеке Галактиона, самого нелюдимого бога из всего пантеона, присматривающего за теми, кто покидает метрополию и наводняет звездолетами вакуум космоса. Или, допустим, попроситься в учение к кому-нибудь из Укинаков - мудрых жрецов блистательной богини Нуки, движущей Прогресс, и самому со временем сделаться великим и ученейшим Укинаком. И посвятить, к примеру, всю оставшуюся жизнь красивой и загадочной игре в шахматы с не менее таинственной, непостижимой, немилосердной, холодной и ослепительно сияющей богиней Шах-и-Мат, хранящей в своем сердце Ненайденное Бессмертие. Его она отдаст тому лишь, кто сумеет обыграть ее. А игрок Шах-и-Мат, это всем известно, - великолепный и беспощадный.

Хотелось всего - и сразу. И только потому, что это было невыполнимо все и сразу, - Коттрей отправился в паломничество к Оракулу. И был ошеломлен предначертанием, высветившим его Назначение. Рольфу - Оракул, судьбу дающий, - предрек: быть Коттрею ниспровергателем старого, палладином нового, да ополчится он против богов и станет на сторону Неведомых и Забытых, соберет вокруг себя рать великую, начнет, но не закончит, омоет плаху кровью.

Что такое "плаха"и чьей кровью ему придется омыть сей загадочный предмет, Коттрей не задумывался. Оракул сделал его счастливым - повеса обрел судьбу, и теперь все второстепенное утратило смысл. Он стал ждать своего часа - чтобы сделать первый шаг на пути к славе.

И дождался, оставив позади еще десяток лет.

Это была случайная находка. Роясь однажды в древнем могильнике - чего только в них не обнаруживалось, какие удивительные предметы не извлекались порой на свет! - Коттрей наткнулся на странную вещь - полуистлевшую, проеденную червячками кипу желтых листков толщиной в два пальца с текстом на древнем языке и в раскидном футляре, очень сильно истрепанном. Петр Тасмани, увидев Коттрея с этой штукой в руках, едва не захлебнулся собственной слюной и чуть не тронулся умом окончательно. Он ведь всегда был немного сумасшедшим - увлечение древностью обычно так действует на людей и даже с гордостью признавал это. Но называл себя при этом почему-то не сумасшедшим, а "библиофилом". Коттрею не трудно было догадаться, что так в древности звали умалишенных.

А Тасмани вцепился в рассыпающийся на клочки предмет дрожащими пальцами и заявил, что это подарок судьбы, которого он ждал всю жизнь. И теперь он ни за что не расстанется с этой "книгой", будет следовать за ней повсюду, куда бы Коттрей ее ни увез и ни спрятал от него. Надо отдать бедняге должное - обещание свое он выполняет с точностью и буквальностью, вполне достойными такого немного психа, как Петр Тасмани.

Но все это к делу не относится. Судьба, подаренная Оракулом Коттрею, крылась именно в "книге" - странным образом он это знал или чувствовал, или как-нибудь еще определил эту истину. Как разъяснил Тасмани, это был бумажный палеотип-кодекс 21 века второй эры или 2 века до начала третьей эры. Древний аналог нынешних спайдер-нотов, но с чрезвычайно мизерным объемом памяти. Вот она вся тут, память кодекса, сказал Тасмани, благоговейно листая дырявые и объеденные по краям страницы. И таких кодексов, говорил он дальше, в древнем мире была тьма тьмущая - все они хранили в себе крупицу общей, коллективной памяти древних людей.

Потом была долгая, кропотливая работа по переводу "книги" на понятный язык, - это занятие Тасмани целиком взвалил на себя, лучась счастьем. Первое, что выяснилось, - "книга" называлась "Как стать маньяком". Что такое маньяк, не знал даже просвещенный Тасмани. Но и содержание "книги", изрядно подъеденное червями, оказалось не намного более понятным. К примеру, вот эта "вечность в запасе" или "Вечная женственность", или что за существо - шерстяное и с хвостом? И только две вещи Коттрей вполне уяснил. Речь в "книге" шла, во-первых, о любви, о которой он слышал и раньше. От старой женщины, что работала в инкубатории, обеспечивая продолжение рода человеческого. Ей удалось дожить до 45 лет, и она считала хорошим тоном разговоры о старине, об обычаях древности, давно забытых, сетования на блеклость нынешней жизни и падение нравов, на то, что теперь все не как раньше. Любовь была одним из этих позабытых, канувших в небытие обычаев. О содержании оного обычая женщина, разумеется, толком ничего не знала. Да и кто сейчас сможет понять их - эти древние традиции и ритуалы. Тасмани и тот на каждой странице "книги" заходил в тупик и хватался в отчаяньи за волосы. Но когда у людей была любовь, делилась секретом старожилица инкубатория, тогда дети вызревали в телах женщин. "Как это?" - удивлялся Коттрей, подозревая собеседницу в том, что она тронулась умом на старости лет. Шутка ли - дожить до 45! "А вот так! - аргументировала та. - Не было тогда вот этих вот яиц, - она тыкала пальцем в лежавшие рядком репрогранулы в питательном растворе. - А была любовь. Тебе молодому не уразуметь того. Так что и глазки-то нечего на меня напяливать, бесстыдник... О-ох, прости, Родинамать, спаси и сохрани твою верную служку от напасти, от дурного глаза, от черного человека, от паука в зеркале, от темной комнаты, от мохнатого на пороге, от вируса поганого, от мужика пьяного", - перечень неприятностей продолжался бесконечно, сопровождаясь суеверным скашиванием глаз в стороны и поплевыванием на ладони.