Лев Успенский - Эн-два-0 плюс Икс дважды

Не знаю, долго ли росло зеленое облако, много ли газа выпустил Венцеслао: на манометр мы не глядели, куда там!

Едва первые глотки воздуха, насыщенные всем этим, влились в мои легкие, я перестал быть самим собой. Блаженное головокружение заставило меня закрыть глаза. Нежные, неяркие радуги поплыли перед ними, в ушах зазвенели хрустальные звоночки... В терцию, потом - в квинту. В квинту, Сережа, лучше не спорь! Они слились в простую и сладкую мелодию - флейтовую, скрипичную. Вроде прославленных скрипок под куполом храма Грааля в "Парсифале" у Вагнера.

Одна нота выделилась, протянулась, понеслась, как метеор, как ракета, крутой параболой, всё дальше, дальше, всё выше в зеленый туман... Захотелось как можно глубже, полнее вдохнуть, вобрать в себя всю ее радость, всё ее счастье, весь ее бег... Я вздохнул полной грудью... Звук лопнул ослепительной вспышкой, и - как будто именно в этот миг - я открыл глаза...

Он был прав, этот Венцеслао: я не лежал на полу, не сидел на стуле, даже не стоял. Жестикулируя и громко говоря, я шел в этот миг от стола к окну, - шел уверенно и прямо, не шатаясь, не хватаясь ни за что руками. Шел так, как люди с помраченным сознанием не ходят...

Примерно с четверть часа (не секунды! - кто-то из Коль умудрился всё же засечь время) нас держало в плену это новое, никому до того дня не известное состояние сознания. Все эти минуты мы двигались, говорили, жестикулировали - следовательно, не были "в беспамятстве"... Ничто в тесной, загроможденной большим столом комнате не было разбито, сломано: ни опрокинутой рюмки на скатерти, ни разлитого бокала... Значит, живя в своем удивительном _отсутствии_, мы всё время действовали разумно. Мы сознавали _что-то_. Спрашивается - _что_?

Потом мы - все разом! - очнулись. В комнате ничто не изменилось, разве только воздух... Воздух стал таким прозрачным и _целебным_, как если бы, пока мы _отсутствовали_, кто-то открыл окна навстречу упругому морскому ветру, не на крыши, между Можайской и Рузовской, а на океан, плещущий вокруг благоуханных тропических островов... Новым был, пожалуй, и свет лампы голубоватый, милый, ласкающий глаза... Или он нам таким показался?

В этом ясном свете, в этом чистом воздухе у конца стола на прежнем месте сидел Венцеслао Шишкин и смотрел на нас тоже так, словно ничего не случилось.

И если бы рядом с ним на мраморном самоварном столике не стояла, растопырив черепашьи ножки, та самая бомбочка, - каждый из нас поклялся бы, что ровно ничего и не произошло.

Тем не менее баккалауро-то знал, что это не так!

- Ну, господа, - что же? - произнес он несколько фатовским тоном, тоном модного профессора, показавшего публике эффектный опыт и теперь ожидающего аплодисментов. - Как вы себя чувствуете? Присаживайтесь. Обменяемся впечатлениями. Что каждый из нас ощущает?

"Позвольте! - мелькнуло у меня в голове. - Так а он-то что же? Или на него это не подействовало? Или и для него всё ограничилось лишь коротким выключением из жизни? Что каждый из нас ощущает? А что ощущаю я?"

Мне было _просто_легко_дышать_: удивительно легко, неправдоподобно! Даже дым от шишкинской папиросы казался дымом от лесного костра где-нибудь над вольной рекой, а не вонью от "Пажеских" фабрики "Лаферм"... Ясная незнакомая сила вливалась в мои легкие, пропитывала всё тело, трепетала в венах, звала, требовала... Чего?

Я бросил взгляд вокруг и встретился глазами с Лизаветочкой. Она сидела теперь на низенькой табуретке у окна, откинувшись спиной к стене, уронив руки свободным, спокойным жестом. "И взоры рыцарей к певцу, и взоры дам - в колени..." Живой незнакомый румянец играл на ее щеках, никогда не виданная мною улыбка - такую можно встретить только на лицах у художников Возрождения, - полнокровная, торжествующая улыбка женщины в расцвете нерастраченных сил волнами сходила на ее лицо, новое, невиданное мною, нынешнее...

"Господи, какой идиотизм! - вдруг с нежданной и непривычной самораскрытостью ужаснулся я сам в себе. - Чего же ты ждешь, тряпичная душа? Чего вы боитесь? Как можно хоть на час откладывать собственное счастье? Иди сейчас же... Скажи всё... И тете Ане, и ей, ей прежде всего!.. Ведь так же можно упустить жизнь, свет, будущее..."

Где-то далеко-далеко шмыгнула мысль: "Ты с ума сошел! Это же _оно_ и есть - _его_газ_! Разве можно?..", но могучее чувство подхватило меня, повернуло лицом к окнам, к собравшимся, к миру... Я раскрыл рот. Я поднял руку. Я шагнул вперед... Но тут - совершенно неожиданно - меня опередил дядя Костя. Инженерных войск генерал Константин Флегонтович Тузов...

Генерал оказался, по-видимому, более энергичным "реципиентом" этого газа, нежели все мы. Я изумился, когда он вдруг крякнул на своем стуле. Я не узнал генерала. Фельдфебельский нос его шевелился от возбуждения, рыжие усы топорщились. В маленьких глазах под мощными бровями вспыхивали небывалые огни.

- Эх! - крякнул он вдруг и махнул рукой, "была не была", обращаясь к Анне Георгиевне. - Слушай-ка, что я тебе скажу, Нюта!.. Смотрю я вот сейчас, знаешь ты, на них... На именинницу нашу дорогую, да на Павла свет Николаевича вот этого... Смотрю, говорю те бе, и думаю: "А ведь - дураки! Ох, дуралеи!.." Ну чего они ждут? Что хотят выиграть, объясни мне это? Гляди: оба молоды. Гляди: оба - кровь с молоком, веселы, здоровы, жизнь кипит!.. Хороши собой оба. Так объясни ты мне - чего же им, болванам, не хватает? Молчи! Отвечай мне сама, Лизок! Прямо, не виляя, по-военному... По сердцу тебе сей вьюнош честной? По сердцу! Замуж - пора тебе? Скажу сам: давно пора! Так чего же вам прикидывать, чего скаредничать? Кому это нужно? Живете бок о бок, во цвете лет... Так чт о же вы?

По комнате пробежал как бы электрический разряд - испуг, трепет, возмущение, согласие... А Лизаветочка... Нет, Лизаветочка не опустила снова глаз в колени, как сделала бы вчера, как сделала бы час назад. Она не вспыхнула, не упала в обморок, не выбежала в прихожую... Она вдруг выпрямилась, подняла голову и большими, широко открытыми глазами уставилась на дядю.

- Да, дядя Костя, - негромко, но очень внятно проговорила она, чуть-чуть бледнея, и Раичка Бернштам заломила руки в уголку на диване, впившись в подругу с жадным восторгом. - Да... Ты - верно... Только... Павлик... Он - не _нравится_ мне, дядя Костя... Я... Я... _люблю_ его, дядя Костя...

...Бог весть, что вышло бы из этого, если бы мы могли в тот миг говорить, соблюдая очередь, последовательность, слушая друг друга... Страшно подумать, до чего мы договорились бы в ту ночь... Но сразу поднялся такой шум, такая неразбериха вопросов, признаний, восклицаний, торопливых ответов, смущенных взрывов смеха, всхлипов каких-то, что... Всё смешалось в доме Свидерских!..

- Браво-брависсимо, дядя Костя! - вскочил со своего стула который-то из двух Коль. - Пррравильниссимо, старый воин! Мы всегда хорошо думали о вас, хоть вы и арррмейский генерал... Только... Ну что тетя Анечка в этом понимает? Вы меня, конечно, извините, тетя Аня, дорогая... Я очень... Очень я у... уважаю вас, - глаза его выпучивались всё сильнее, пока он, сам себе не веря, выпаливал эту тираду, - но... тетушка! Да ведь вы же запутались, устраивая Лизкино счастье... Ну что вы ей готовите? Кого? Старика с денежным мешком? Этого косопузого грекоса? Папаникогло этого? Губки и рахат-лукум в Гостином дворе, в низку? "Ах, Фемистокл Асинкритович, мы вас ждем, ждем..." Кто ждет? Она? Лизка? Чего ждет? Рахат-лукума его, халвы его липкой? Да как же вы не видите!..