Андрей Чертков - Миры Стругацких: Время учеников, XXI век. Важнейшее из искусств

Над городом занимался рассвет, и розовые тени медленно ползли по кольчатым черепичным крышам. Из темных провалов улиц тянуло гнилью, над высокой закопченной трубой смолокурни кружила одинокая птица. Легкий ветерок пронесся над пустырем, погнал сор и луковую шелуху, зашелестел листьями придорожных кустов — и умер, задохнувшись пылью.

В королевском дворце ударил колокол, извещающий, что его величество король Арканарский проснулись и готовы вершить государственные дела.

«Еще чуть-чуть, — сказал себе Глеб. — Полчаса. Может, минут сорок. Осужденных повезут на Королевскую площадь через пустырь. Охрана, как обычно, — взвод штурмовиков плюс десяток тюремщиков. Нас четверо, стало быть, по девять человек на брата. Вначале парализаторами, потом нейтрализуем тех, кто на телегах. Берем Бурда, к лошадям — и прочь из города. Все получится. Должно. Не может не получиться».

Далее его мысли перекинулись на сам объект операции. Бурд Кривые Зубы. Прозвище получил из-за дефекта челюсти. Элементарные брекеты — и у этого человека не было бы испорченного из-за дурацкой клички детства. Ничем особым не примечателен. До двадцати пяти лет жил в деревне на востоке страны. Затем неожиданно продал дом и переехал в столицу. Изготовил машину и начал показывать на ярмарках «движущиеся картины», или, как их здесь называют, Ожившие тени. Обратил на себя внимание Антона. Машина была аккуратно изучена и, к изумлению Рауха и всего штаба миссии, оказалась не чем иным, как примитивным кинопроектором. Бурд снимал короткие фильмы на своеобразную пленку, изготовленную из промасленной ткани с нанесенным на нее галогенидом серебра природного происхождения, защищенным обычным желатином, а затем демонстрировал их на полотне, прокручивая через барабан перед ярким фонарем. Фильмы были черно-белые. Сюжеты, как правило, скабрезные. Решение о контакте в Институте приняли сразу же после рассмотрения кандидатуры, но изобретатель уже попал в поле зрения министерства охраны короны. Попытка выкупить захваченного «серыми» Бурда провалилась — агент не успел перехватить возок с арестованным. То, что Ожившие тени будут признаны в ведомстве дона Рэбы опасным колдовством, не вызывало сомнений, как и то, что там сделают с изобретателем. Через полчаса Бурд будет освобожден и переправлен в Торговую республику Соан. Там, под крылом дона Кондора, его познакомят с азами киноискусства и предоставят возможность усовершенствовать свой аппарат. Такая у нас работа…

Вереница из пяти телег с осужденными выехала на пустырь, когда солнце уже поднялось над горизонтом. Впереди и позади скорбной процессии нестройной толпой шагали штурмовики с топорами на плечах; тощие тюремные клячи тащили деревянные клетки, в которых звенели цепями приговоренные к смерти. Глеб бросил в горошину микрофона: «Пора!» — и продрался сквозь ветки, на ходу вскидывая парализатор.

Через несколько секунд все было кончено. «Серые» громоздились в пыли неопрятной копошащейся грудой, возницы кулями осели на передках телег. Глеб по очереди сбил замки, ребята из опергруппы вытащили заключенных наружу. Осмотрев освобожденных, Глеб уселся на землю, привалившись спиной к тележному колесу.

— Его здесь нет, — устало сказал неизвестно кому и тут же добавил: — Никита, «подними» вон того борова.

…Монах, получив дозу стимулятора, икал и с перепугу никак не мог сотворить оберегающий знак, бестолково тряся пальцами перед заплывшим жиром лицом.

— Где Бурд Кривые Зубы? — тщательно выговаривая слова, в третий раз спросил Глеб. — Его приговорили к смерти. Где он?

До толстяка наконец дошло, чего от него хочет страшный незнакомец с закутанным черной тканью лицом. Он перестал икать и вполне связно прохрипел:

— Во дворце… ночью увезли. Дон Рэба… Помилован. По личному приказу его величества…

— И все-таки я не понимаю, — сказал Глеб. — Почему именно он? Гайсано Толстого они прибили гвоздями к воротам. Седому оружейнику из пригорода, тому, что придумал счетную машину, сожгли в горне руки. Алхимику Шайгору вставили в уши кожаные воронки и заливали в голову кипящее масло до тех пор, пока оно не полилось из глазниц и ноздрей. А этого… Почему?

— Потому что важнейшим из искусств… — ответил Раух и замолчал, не закончив фразы…

Тим Скоренко

ТИХИЕ ИГРЫ

Больно, черт меня дери. Встаю, отряхиваюсь. Оглядываюсь на забор. Сволочь ржавая, подогнулся, пошел вниз, ни черта красиво не получилось. Бочонок ржет, перегибаясь пополам. У меня вся задница сплошной синяк, а он ржет, падла, камеру чуть на землю не роняет. Киря поумнее будет, улыбается, но спрашивает:

— Живой?

— Живой, куда денусь, — отвечаю.

Переступаю через поваленную часть сетки. Двигаться больно. Иду к Бочонку.

— Чего ржешь? — ору.

Бочонок прекращает смеяться, испуганно прижимает к себе камеру.

— Ты снял это или нет? Я что, зря жопу об асфальт долбанул? — ору еще громче, прямо ему в лицо.

— Снял, снял. — Он тычет в камеру пальцем-сосиской.

Беру у него камеру, включаю воспроизведение, смотрю. Получилось не так уж и плохо. Естественно. Вот парень в джинсах забирается на сетчатый забор, тот прогибается, проваливается, парень падает на асфальт, хватается за ушибленное место. Ага, вот тут Бочонок уже засмеялся, камера снимает асфальт. Все, выключил камеру.

— Пойдет, — говорю снисходительно.

Впрочем, даже неплохо, что забор упал. Получился какой-то спецэффект прямо.

Милка круглит свои глазищи на меня. Никакого сочувствия. Будто-это-так-и-надо.

— Пошли. Следующий кадр, — говорю.

Переползаем через сетку: я, Киря, Милка, Бочонок и Алена. Гаврика сегодня нет: он барыжит какую-то тачку, битую десяток раз. Зная Гаврика, уверен, что получится.

Гаврик — самый старший. Ему двадцать один. Самый младший — Бочонок, ему четырнадцать. Но он отличный оператор, ничего не скажешь. Вот лестница.

— Снимаю снизу, — говорит Бочонок.

— О'кей.

— Смотри не навернись, — говорит Киря.

У него в руках две сцепленные между собой дощечки, выкрашенные в черный цвет, с белыми полосками. Сам сделал. Похожи на настоящую штуку для киносъемок, как она там называется. Он щелкает. Я запрыгиваю, цепляюсь руками за нижнюю площадку лестницы, подтягиваюсь, забираюсь.

— Блин, задницей все закрыл! — вопит Бочонок. — Но беги, продолжай! — добавляет.

Бегу по лестнице вверх, цепляюсь за металлические перегородки, разворачиваюсь, бегу быстрее.

— Стоп! — кричит Киря.

Останавливаюсь, выглядываю из-за поручней.