Елена Грушко - Созвездие Видений

Там подладили под второй, надежный венец домкраты, подвесили сруб, выкрошили ломами и топорами гнилые нижние бревна и начали тут же подводить новые, широкие, основательные. Такие, чтобы еще лет сто исправно и терпеливо продержали, пронесли стены и все, что положено. Там сдирали гнилую, всю в прохудинах, будто мартовский лед на пруду, крышу, сорили иструхшей щепой, поправляли изъеденные жучком стропила и подавали наверх тес, рубероид и серо-голубые листы гофрированного шифера, приколачивали его длинными гвоздями с наколотыми квадратиками нарезанной из старых калош резины, чтобы в дожди и снег не протекало на чердак, не наметало, не гноило стропила и балки и не портило жилье. Там ставили хлев, закладывали мохом пазы, зарубали углы. А там — баню. Там приколачивали свежие, только что с верстака, наличники и тут же олифили их. На тракторах и грузовиках подвозили новые и новые связки теса, длинного, явно не из здешнего леса, доски, бревна, брус, шифер, рулоны рубероида, пуки штакетника, ящики со скобами, гвоздями, упаковки со стеклом, тюки с паклей и стекловатой. Все это сгружалось возле домов, поднималось на леса, подавалось в оконные и дверные проемы и тут же подгонялось, укладывалось, распиливалось, застругивалось и приколачивалось. И все вдруг в Пречистом Поле вспомнили, что когда-то ведь именно их село славилось лучшими в округе плотниками, умевшими, бывало, в несколько дней поднимать под крышу дома, скотные дворы, колхозные амбары, а если надо, то и школы; что сюда, в Пречистое Поле, приходили из Борка, Крапивны, Катериновки, Барсуков Больших и Барсуков Малых, Красного Холма и прочих сел и деревень просить мастеров рубить пятистенки. И если шапку нужно было ломать перед здешними мастерами, то и не гордились, ломали шапку. Потому что не было теплее в зимнюю вьюжную стынь и прохладнее в июльскую жару, не было долговечнее и уютнее домов, чем те, которые, благословись, рубили пречисто-польские плотники.

Кто радовался тому воспоминанию, оглядывая не без гордости работавших рядом и поодаль, видя суровые, сосредоточенные и в то же время просветленные от одухотворяющего труда лица отцов, дедов, мужей. А кто, наоборот, устыдился и думал о том, как много наш народ русский потерял с тех не таких уж и давних пор.

Потом начали подвозить кирпич и глину. Запахло известкой. И кое-где уже задымили печи свежим, сырым дымом. Казалось, что вот пришли откуда-то издалека на пустынное место переселенцы, вытряхнули наземь из дорожных сум инструменты, разделились на артели, большие и малые, по согласию, мастерству и прочей необходимости, и принялись за свое извечное дело, руководствуясь одной только мыслью и единым желанием — дать семьям своим, женам и детям, матерям и отцам, братьям и сестрам, крышу над головой, оприютить их как можно скорее.

Стройматериалы брали в колхозных кладовых, в мастерских. Бревна катили с пилорамы. Пилорама работала без остановки — пилили брус и доски. Аж пилы побелели. Как плуги в земле. Вовсю дымила кузница, и там, под черной ее крышей, откуда ветер и время посрывали почти все железо, бывшее когда-то церковной кровлей, а потом самовольно реквизированной в пользу колхоза — так вот под этой худой, сквозящей солнечным светом крышей ладно и часто, будто свековались давно, работали в два молота. Люди прислушивались к тем согласным звонам и, кто постарше да попамятливее, догадывались: не иначе как Авдей Грузиленков там нынче правит.

Председатель сельсовета Степан Петрович Дорошенков, кладовщик Егор Кузьминов и главбух Семен Николаевич Глухоченков сидели тем временем в кабинете у председателя колхоза Кругова и негромко переговаривались. Время от времени они умолкали, облепляли окна, но так, чтобы их не очень было видно с улицы, и смотрели, как невдалеке, на взгорке, как раз напротив правления, солдаты и колхозники рубили хлев на затравеневшем подворье вдовы Анны Захарюженковой. Один только Вадим Георгиевич Кругов не отходил от телефона. Впрочем, ему и из-за стола хорошо было видно, что творилось на улице

— Который же из них ее муж? — спросил Кругов бухгалтера и торопливо вытер большим в голубую клетку носовым платком вспотевшую шею под ослабленным галстуком и лоб с большими узкими залысинами.

— А вон он, с черными усами. Высокий самый, — ответил Семен Николаевич; он выглянул в окно и тут же втянул голову в плечи, словно оттуда могла прилететь пуля.

Он тоже потел, но платка у него не было, и он комкал лист бумаги и время от времени расправлял его и вытирал красные ладони и, видимо, по привычке разглядывал правильные продолговатые ногти, или это уже нервы у него подались…

— Кто ж им склады открыл? — спросил предсовета Дорошенков и посмотрел на Кругова, хотя вопрос его, по-видимому, относился ко всем, во всяком случае, к Кругову меньше всего.

— Да что им, запал подсунул — и готово, — заметил Глухоченков.

— Никаких запалов там не было. Вы, я вижу, хотите, чтобы все на разбой походило. Как будто к нам сюда — с большой дороги… Я открыл, — закончил вдруг Егор Куэьминов и тоже оглянулся на председателя колхоза. Сказал вроде твердо, а во взгляде была уже растерянность. Степан. Петрович Дорошенков шумно, как большое животное, вздохнул и постучал "пальцем по виску: дубина, мол, дубина осиновая, хоть бы промолчал…

— А что тут такого? — оправившись после минутного замешательства, сказал Егор Кузьмйнов; сказал он громко, почти закричал, так что все испуганно оглянулись на него. — Они вон село наше строят! Село! А не Америку какую-нибудь! У колхоза ж все руки не доходили. И у сельсовета тоже не доходили. Анну Захарюжиху балкой придавило. Год прошел. А хату до сих пор так и не подправили. Балку подперли, и все. И руки умыли. Посмотрел бы ты, Степан Петрович, дорогая наша и уважаемая советская власть, как убого там все сделали. Чем подперли, посмотрел бы. Такие бревна на зиму под плуги подсовывают. Больше никуда не годятся. Может, они из-под плугов и вытащили? У нас же в колхозе все так: в одном месте отдираем, в другом прибиваем, вроде что-то делаем, а прорех сколько было, столько и остается. А старуху в другой раз точно до смерти придавило бы. Если б вон они не пришли.

— Чем? — снова шумно вздохнул предсовета; похоже, он не очень слушал Кузьминова.

— Вашим столбом. Сельсоветским! Столб-то… Береза. Даже не ошкурили.

— Хм… Я ж им, гадам, приказывал сделать все как положено. Хорошо просил сделать. Ну никому доверять нельзя! Что за народ!

— Народ… Вон он, тот народ, который вы ругаете, село строит.

— Да. Хм… Строит. Конечно. Можно сказать, наши недостатки… там, где мы не дорабатывали… И все же, Егор Николаевич, я должен вам принципиально заметить: склады ты открыл напрасно.