Константин Радов - Жизнь и деяния графа Александра Читтано, им самим рассказанные.

— А-а-а… Су-у-уки! — Помещик нагнулся, подобрав валявшуюся на земле дедовскую саблю, и двинулся на меня. Похоже, он был пьян до беспамятства, но двигался ловко: бывают такие люди, у которых ум намного слабее членов. Всего разумней было его застрелить, но я зачем-то стал отбивать клинок багинетом. Со звериной силой ухватив фузею свободной рукой за ствол, мой противник отвел ее в сторону и снова замахнулся саблей. Не бросать же оружие! Вывернув ствол до касательной к вражьей щеке, я выстрелил. Оглушенный и опаленный пороховым огнем, Ванька отпрянул и тут же получил прикладом по уху — плашмя, как веслом. И еще раз. Только тогда очнувшиеся мужики бросились мне помогать.

— Вяжи их!

— Бей глуздовских!

— Всех пере…..м!

С трудом удалось утихомирить бекташевцев, желающих полного унижения врагов, и вывести за околицу. Силами инвалидов, повязали и заковали в железа ванькиных подручных, что нападали на моих крестьян. Кого не удалось поймать — взяли семьи в аманаты. Приобняв Рогожникова за плечо, я отвел ландрата в сторонку:

— Слушай-ка, братец! С рекрутами у тебя как? Есть недоимка?

— Ну, не без этого.

— Так мы ее сейчас и покроем. Или хочешь бунтовщиками записать?

— Нет, лучше по-вашему, господин генерал. А то неведомо, похвалят или накажут.

— Приятно иметь дело с разумным человеком. Не доросли они до бунтовщиков, хоть и противление оказали. Ишь, развоевались! Вот пусть со шведами теперь сражаются. Казнить незачем. Я записку рекрутскому начальнику напишу, чтоб их по разным полкам разобрали и держали в строгости.

Сдав в рекруты соседа и самых бойких его мужиков, удалось восстановить "европейский эквилибриум" в пределах волости. За поимку нетчика мне полагалась половина имения, но я на том не настаивал: кому нужны крестьяне, готовые воткнуть нож в спину?! Ну их, чужих. Зато со своими намного проще стало договариваться.

В недолгом времени прибыли мастера, вызванные мною из Тулы. Егор собрал мирской сход. Только я вышел на крыльцо — тишина встала замечательная.

— Три дела вам прикажу, мужики. Первое дело невеликое. Вот вам печник, звать Василий Сизов. Помогите ему глину рыть, кирпичи лепить и все, что скажет — а он вам печки сложит. Голландские, с дымоходом. Кормить будете как пастуха, по очереди — у кого работает. Нынешним летом не успеть, а через год… Что, Вася? Ладно, через полтора года. К послебудущей зиме чтоб ни одной курной избы не осталось. И так хорошо, говорите? Деды жили? Деды ваши жили не за мной. А я у царя не последний человек. Мне бесчестье, ежели мои крестьяне чумазыми ходят. Еще стекла ящик пришлю: дешево, в полцены. Но это уже по выбору, кто похощет.

Второе — дом для меня поставить. Крестовый, в два этажа, с большими окнами — тут точно стекло пригодится. Егор старший, ему все сказано, как делать. А то в горнице у него тесновато.

Третье дело вот этот человек поведет. Максим Иваныч Ишутников, плотинный мастер. Под его началом будете строить вододействующую пильную мельницу. Что говоришь, дед? Нет, в страду на земляные работы не погоню, не бойся. Вот прямо сейчас — можно бы. Уже все отсеялись, а для сенокоса рано. И не забывайте, что заливные луга глуздовцы вернули, а там укос втрое против суходола. Хватит вам сена. Коли торговлю тесом с лесопилки хорошо поставить, из тех доходов сможете все подати платить, и еще мне на оброк останется. Большое облегчение выйдет.

А когда все сие сделано будет, можно стародавнюю вашу просьбишку вспомнить — чтобы не забирать ребят в город. Разве которые сами захотят. Школу устроим в моем доме — пока хозяина нет, что ему пустовать? Может, и тех, кто по погребам от меня прячется, к делу приставим. Да не пугайтесь, знаю: с завода если бегут, то домой. Бог с ними: кому домашний погреб краше мастерской, тому мастером не быть. Но покуда не исполните, что велел — послабления не ждите!

Выбрав место для плотины и поставив дела на ход, я отбыл в Богородицк. Началась будничная, рутинная работа по переформированию войск. Четырнадцать пехотных полков раскассировали, укомплектовав восемь остающихся в губернии и частично выведя людей в ландмилицию. Не столь многочисленное пополнение, как можно подумать: в полках считали душ по пятьсот, редко — больше. Вместо того, чтоб разделить солдат произвольно, как сделал бы любой нормальный генерал, опять придумал себе лишние хлопоты, решив отсеять расположенных к крестьянской работе от предпочитающих кочевую армейскую жизнь. Огульный, сплошной подход к людям, когда ничьи склонности не берутся во внимание, представлялся мне одной из причин несоответствия результатов усилиям, так омрачавшего мою душу последнее время.

Помимо прочего, я не преминул воспользоваться оказией, чтобы отобрать лучших стрелков в егеря, на замену многим старослужащим, которых вывел на линию, большею частью унтерами. Винтовальные фузеи им оставил, при всех сложностях с новоманерным оружием. Офицеров поселенного войска почти всех назначил из Тульского полка, и государь утвердил. После сего можно было надеяться, что при нужном случае ландмилиция сможет немалую силу показать. Только требовалось довести ее до полного штата мужиками-переселенцами. Этих пока не хватало. Ближе к зиме изо всех закутков, как тараканы из щелей, полезли беглые, коим я исходатайствовал амнистию у государя. По весне половина оных снова ударилась в бега — кто в Польшу, кто на Кубань к некрасовцам. Не стоило о них жалеть: так на золотых копях вода уносит пустую породу, оставляя благородный металл. Во избежание подобного легкомыслия, обновленный ландмилицкий регламент предписывал немедленно жениться всем, кто еще не успел: от семьи и хозяйства не побегаешь.

Среди гарнизонного однообразия ярким событием стал приезд в Таванскую крепость Шафирова вместе с двухбунчужным Сулейманом-пашой, для демаркации границ. Вице-канцлер выглядел утомленным, и даже похудел. Обыкновенная его жизнерадостность слегка поблекла.

— В добром ли здравии, дорогой Александр Иванович? Слышал о вашей ране…

— Спаси Господь за вашу заботу, Петр Павлович! Раны — не самое страшное в жизни воина. Хуже, когда денег нет. Податные сословия наши — тощая кляча, впряженная в непосильный воз. Этакую фуру с военной амуницией, длиною в тысячу верст. Вот и застряли: государь в Петербурге нахлестывает, а меня послал сюда разгружать.

— Сейчас всем нелегко. Если б вы представляли, сколь тяжко вести дела с этими варварами! Который месяц толкуем об одном и том же, а продвижения никакого. Государь Петр Алексеевич требовать изволит, чтоб я добивался свободного плавания по самый Константинополь, турки же и в Очаков пускать нас для торгов не хотят.