Феликс Пальма - Карта неба

— Прекрасно! Помогите мне найти бумагу и карандаш, мистер Уэллс, — попросил агент и принялся открывать ящики и рыться в их содержимом, словно намеревался похитить драгоценности старушки. — Используем полученные минуты, чтобы наметить самый надежный путь из этого района в место, куда я собираюсь отвести вас. Попробуем предугадать, какой дорогой двинутся треножники, хотя в любом случае нам придется опираться на логику военных достижений землян. Само собой, мы должны учесть огромные размеры этих машин. Нам нужны переулки и узкие улочки, удаленные от линии… Проклятье! Что, в этом доме никто не пишет? Возможно, в библиотеке… Кстати, мистер Уэллс, вы знаете этот район?

— Разве я похож на кучера? — ответил писатель с явным раздражением и не спеша подошел к изящному секретеру, стоявшему в углу комнаты, в котором, естественно, нашел то, что искал. — Вот бумага и чернила, агент. Вам не придется буравить стены и вскрывать половицы.

— Хорошо, хорошо. Это уже кое-что… — произнес Клейтон и вырвал из рук Уэллса письменные принадлежности. Затем он направился к столу, стоявшему посреди гостиной, и, недолго думая, одним движением руки сбросил на пол пару украшавших его подсвечников. — Так, если собор находится здесь, то мост Ватерлоо должен быть…

— Клейтон! — сердито перебил его Уэллс. — Вы же не верите, что мы выйдем живыми из этой переделки, верно?

— С чего вы это взяли? Если нам немножко повезет и…

— Бросьте, агент. Я видел, как вы скривились, когда Мюррей сказал мисс Харлоу, что доставит ее целой и невредимой в Нью-Йорк…

— Не путайте разные вещи, — улыбнулся Клейтон. — Я скептически отнесся не к возможности выбраться живыми из Лондона, а к тому, что Нью-Йорк останется надежным местом, где можно будет укрыться.

От неожиданности Уэллс остолбенел. Но тут же был вынужден согласиться, что подобный зловещий вариант подспудно давно присутствовал в его мыслях, а также в мыслях его товарищей, хотя никто из них не решился бы заговорить об этом вслух или даже признаться в существовании такой возможности самому себе, ибо это означало бы, что им некуда бежать. И только агент Клейтон осмелился признать подобное положение вещей.

— Вы хотите сказать… Боже мой… Ведь не исключено, что марсиане в данный момент уже захватывают и Нью-Йорк… а возможно, и другие города…

— Такая вероятность существует, — ответил Клейтон и вновь уставился в бумагу, которую прижимал к столу своим изуродованным протезом. — И мы должны ее учитывать… Нет, мост находится выше…

— Но тогда… — забормотал Уэллс, невзирая на явное нежелание агента продолжать разговор, потому что ему самому было необходимо выговориться. — Тогда бессмысленно все, что бы мы ни делали…

Клейтон оторвался от карты и взглянул на писателя. Его узкие глаза поблескивали из-под черной челки.

— Каждая секунда жизни имеет смысл. С каждой выигранной секундой мы умножаем возможность выиграть следующую. Советую вам ни о чем другом не думать, — торжественно произнес он и снова сосредоточился на своей карте. — Где же должен быть этот треклятый мост Ватерлоо?

Пока Мюррей нес караул возле двери, Эмма переоделась, причем с поразительной быстротой, поскольку в отсутствие горничной решила проблему раздевания просто: разрезала свое платье серебряными ножницами. Результаты этой операции она спрятала, сама не зная почему, под кроватью и переоделась в костюм для верховой езды, привезенный из Парижа и состоявший из легкого приталенного жакета и юбки, разделенной на две широкие штанины, с бледно-зеленым поясом. Затем она собрала волосы в пучок и, став похожей на хрупкого подростка, встала перед зеркалом, гадая, какое впечатление произведет на Мюррея ее наряд. Она уже собиралась выйти в коридор, как вдруг ее внимание привлек какой-то предмет, торчавший из одного из сундуков.

Она сразу узнала его, но еще несколько мгновений колебалась, держа руку на дверной щеколде, а потом со всех ног бросилась к сундуку и схватила этот предмет, словно боялась, что он растворится в воздухе. Сначала она прижимала его к себе, стоя на коленях возле сундука, затем развязала красную ленточку, которой он был перевязан, и с торжественной осторожностью развернула. Карта звездного неба, которую ее прадед нарисовал для своей дочери Элеоноры, раскрывалась, не оказывая сопротивления, и лишь уютно и мелодично потрескивала, словно дрова в камине. Похоже, она совсем не сердилась на Эмму за то, что по ее милости все последние годы пребывала в заточении. Тут Эмме вспомнился момент, это было века и века назад, когда она решила включить карту в число вещей, которые собиралась захватить с собой в Лондон. Почему она это сделала, если уже много лет относилась к карте как к забавному пустячку? Какую пользу могла принести ей карта в путешествии, единственной целью которого было унизить самого несносного человека на свете? У нее не было ответов на эти вопросы. Но сейчас девушка была рада, что захватила карту с собой и может снова любоваться ею — наверное, в последний раз.

Расстелив ее на полу, Эмма принялась обследовать давно знакомый чертеж с помощью пальцев, как делала это еще маленькой девочкой, рассматривая на темно-синей поверхности каждую из прожилок, придававших такой красивый вид звездному океану. Она дошла до солнца и почти почувствовала, как приятно нагревается подушечка указательного пальца и к ней доходит мягкое, уютное тепло, подобное тому, что исходило от спины ее кошки; затем она перевела пальцы на поверхность какой-то туманности, почувствовав прикосновение чего-то липкого, напоминавшего сладкую вату, и в конце концов попала на скопление звезд, от чьего ледяного свечения пальцам стало щекотно. Уклонившись от столкновения с несколькими воздушными шарами, перевозившими пассажиров, которые с изумлением разглядывали ее гигантский палец, что вызвало у Эммы улыбку, девушка добралась до одного из уголков карты, где симпатичные человечки с острыми ушками и раздвоенными хвостиками бороздили пространство верхом на оранжевых цаплях, направляясь к границе чертежа, за которой наверняка находился их чудесный дом. Их чудесный дом… Девушка застыла, уперев палец в угол карты и красиво изогнув шею, словно девочка из сказки, что искала свое отражение на дне реки. Бежали одна за другой секунды, а она все не меняла позы. Ей хотелось свернуть карту и встать, но что-то заставляло продолжать стоять перед ней на коленях, тихо и завороженно, растворившись во времени. И тут в самой глубине ее души постепенно начали зарождаться, словно воздушные пузырьки в горячей патоке, пока еще сдавленные рыдания. Эмма перенесла свой вес на руки, наклонив тело к полу. Она глубоко вдохнула воздух, жадно вдохнув вместе с ним всю боль, что плавала вокруг, все разочарование, весь страх, всю бессмыслицу жизни. И когда она почувствовала, что уже полна, когда ее сердце на миг перестало биться, переполнившись тоской и отчаянием, Эмма рухнула на карту как срезанный цветок, и рыдания сотрясли ее тело. Страшный приступ безудержного плача раздирал ей грудь, унося куда-то далеко, словно сама она вырывалась из своего безвольного, бьющегося в конвульсиях тела.