Владимир Краковский - ДЕНЬ ТВОРЕНИЯ

Пока Верещагин говорит, медсестра успевает зазвать следующего пациента, так что конец верещагинской речи слушает уже довольно значительная аудитория: что-то пишущая зубная врачиха, сестра, иронически приподнявшая брови, и новый пациент – он сидит уже в кресле, повернув к Верещагину голову, и шея его устала.

«Вы слишком рано выплюнули вату, – говорит зубная врачиха, закончив писать, и засовывает в рот Верещагину новый комок. – Идея, конечно, интересная, но я практик, мне такие исследования не по зубам, так что вы уж лучше сами». Медсестра смеется каламбуру «не по зубам», пациент кладет затылок на подставку, – Верещагин вдруг понимает, что все просто ждут, когда он уберется отсюда, никто к его идее не отнесся серьезно, он сердито бормочет: «Таким зубам – все не по зубам» и уходит, недовольный собой, сердитый на зубную врачиху, на строителей, перегородивших улицу, еще на кого-то, – в безуспешных попытках вспомнить, на кого именно, он доходит до своего дома, поднимается по лестнице и видит мужчину, который деликатно стучит в его дверь согнутым пальцем, так как не сумел найти звонок.

Этот человек пришел, оказывается, для серьезного разговора, он пожимает Верещагину руку и представляется: «Приехавший дядя Валя, брат мамы Тины», – изо рта Верещагина торчит окровавленная вата, дядя Валя смотрит на нее без одобрения, Верещагин невнятно говорит: «Верещагин» и вводит дядю Валю в квартиру.

«Проходите, – говорит он гостю. – Разуваться не надо, пол у меня немытый, грязный, ничего».

Однако дядя Валя разувается. Ботинки у него тяжелые, не летние, шнуровка высокая, так что времени процедура занимает много, дядя Валя на корточках, лицо недовольное: пол здесь, вишь ли, грязный, какое дяде Вале до того дело, чистый он или грязный: один раз не разуешься – грязный, другой, а в третий – пол чистый, а все равно не разуешься, потому что привык.

Дядя Валя разувается из уважения к предстоящим чистым полам. Порядок должен быть во всем – раз и навсегда. Один.

Верещагин предлагает кресло, но дядя Валя садится на диван. Тогда в кресло садится Верещагин. Предлагает закурить, протягивает папиросы. Дядя Валя закуривает из своей пачки. Но огонек верещагинской зажигалки милостиво принимает.

«Мимо шел, – объясняет он. – Решил заглянуть».

Деревенский обиход у дяди Вали. Тина живет в одном конце города, Верещагин – в другом. «Мимо шел», – так врать можно в деревне, там куда ни идешь – мимо всех.

Но Верещагин кивает – мимо так мимо. Он напряжен, ждет, что будет дальше. Однако гость не торопится переходить к главному. «Что это за штука?» – спрашивает он и тычет в сторону магнитофона пальцем – толстым и крепким, несоразмерным с остальным телом дяди Вали – хилым и щуплым.

«Магнитофон, – отвечает Верещагин. – Музыку слушать». – «Не только музыку, – разъясняет дядя Валя назначение магнитофона. – Можно и разговор на нем записать. Наш или заграничный?» – «Японский», – отвечает Верещагин. «С острова Хоккайдо, значит, – конкретизирует начитанный дядя Валя и продолжает этот разговор. – Красивая игрушка, сколько отдал?»

Верещагин прекрасно понимает, что если назовет действительную стоимость японского магнитофона, то немедленно будет зачислен в разряд легкомысленных несерьезных людей, но ему вдруг этого и хочется. «Две тысячи девятьсот рублей», – говорит он, хотя магнитофон стоит две семьсот.

Так и есть – дядя Валя мгновенно составляет о нем мнение.

«Красивая игрушка, – еще раз говорит он, явно напирая на слово «игрушка», и сминает в пепельнице папиросу движением человека, у которого сомнений больше нет. – Вот что, – говорит он. – Побеседовать нам надо. Один раз, и чтоб больше никаких разговоров не требовалось. Я так понимаю: бабы – те разговаривают бесполезно, а два мужика за один раз могут договориться. А ты как понимаешь?»

«И я так, – отвечает Верещагин. – Только, по-моему, и без разговора все ясно».

«Подожди, – говорит дядя Валя. – Ты так не поворачивай: все ясно. Что – ясно? Ничего не ясно. Может, тебе ясно, а мне – нет. И тебе не ясно, а если думаешь, что ясно, то очень ошибаешься. Я одну историю про миллионера расскажу, может, ты поймешь, к чему она. Я много газет и журналов читаю, из них выводы делаю, а ты послушай. Только не перебивай. Я, когда о главном говорю, не люблю, чтоб перебивали».

«О каком миллионере? – спрашивает Верещагин. – Как его фамилия?»

«Фамилию его умолчим, – отводит верещагинский вопрос дядя Валя. – Слишком большая ему честь, если мы его по фамилии величать станем. Может, мы его еще «сэр» назовем?» – спрашивает он и скупо, саркастически улыбается.

Верещагин молчит. Он совершенно подавлен предложением называть миллионера «сэр», дядя Валя видит это и, удовлетворенный, начинает свой рассказ. «Женился, старый хрыч, на восемнадцатилетней, – говорит он о миллионере. – А самому – восемьдесят. Там и фотография помещена – хитрющая девка, даром что молодая, я ее насквозь увидел: на деньги польстилась. Думает: муж долго не протянет, весь его банк, мол, мне достанется. Все эти мечтания у нее прямо на роже написаны. Ну, ладно, ее хоть понять можно. А он-то, дурак, он о чем думал? Как ты понимаешь, о чем?»

«Не знаю», – отвечает Верещагин и берет с подоконника недомотанный дроссель. Все, что нужно для Дня Творения, Верещагину дает электрик Петя, но такого дросселя у него нет, – пустяк, а не стандартный, на складе не имеется, в схеме же установки для создания Кристалла такая дополнительная индуктивность необходима позарез, Верещагин еще вчера начал мотать, а сегодня в ранний час, гуляя по левой стороне улицы, рассчитал, что поскольку у него провод – ноль целых пятнадцать сотых диаметра, то витков должно быть тысяча девятьсот тридцать, – накануне он намотал ровно тысячу, а теперь берет с подоконника этот недоделанный дроссель и начинает мотать, считая сначала: один, два, три…- а тысячу держит в уме – четыре, пять, шесть… не может он сидеть без дела, а это явно без дела – слушать дурацкую сказку о богатом старике по фамилии Сэр.

«А я знаю, – веско говорит дядя Валя. – И тебе доложу. Видно, капиталы этому миллионеру от папаши достались. Сам он их нажить не мог, потому что по всему видать – дурак».

«Зачем вы все это рассказываете?» – спрашивает Верещагин, продолжая считать: тридцать семь, тридцать восемь, тридцать девять… На виток уходит примерно секунда, так что если мотать четверть часа без перерыва, то через полчаса делу конец.

«А затем, что о другом говорить нам нечего! – резко бросает дядя Валя: процедура предварительного ознакомления с противником закончена, теперь можно переходить в наступление. – У нас с тобой все ясно. Молодая девушка должна выйти за молодого – это закон жизни. А ты напрасно тут вертишься, кур давишь. И ей горе, и тебе во вред».