Айзек Азимов - Новые Миры Айзека Азимова. Том 6

— Если Серебристое Облако умрет, кто будет вождем, по — твоему?

— Думаю, что Пылающее Око.

— Вот-вот, Пылающее Око! — мстительно усмехнулась Ведунья. — Знаешь, Хранительница Прошлого, уж лучше я останусь при старом рохле Серебристом Облаке и умру под копьями Чужих, чем проживу еще десять лет при Пылающем Оке!

— Ага! Теперь я поняла. Твоя мелкая неприязнь заслоняет тебе рассудок, ты даже жизнью готова ради нее пожертвовать. Это глупо! Это просто дурь!

— Ты доведешь меня — я тебя все-таки стукну.

— Но разве ты не понимаешь…

— Нет. Не понимаю. Подожди-ка! Посмотри вниз!

Пока они разговаривали, жрица благословила воинов, и те, размалеванные и готовые к бою, спустились к алтарю из блестящего камня. Они встали перед ним плечом к плечу, потрясая копьями и свирепо поглядывая по сторонам.

И тут, словно духи тумана из сна Хранительницы Прошлого, откуда ни возьмись появились Чужие.

Где они были раньше? Наверное, таились в густом кустарнике на берегу одной из рек, невидимые сверху, а может, сами обратились в кусты путем волшебства, пока им не пришло время выйти.

Их было восемь или десять. Нет, больше — Ведунья попыталась их сосчитать, но ей не хватило обеих рук, а Чужих оставалось еще на одну руку или больше. В племени же было только девять воинов.

Будет бойня. Серебристое Облако послал всех молодых мужчин племени на смерть.

— Экие уроды! — прошептала Хранительница Прошлого на ухо Ведунье, до боли вцепившись ей в руку. — Только в страшном сне и привидятся! Даже в моем сне они были не такие мерзкие.

— Чужие как Чужие, — ответила Ведунья. — Такие они и есть.

— Ты-то их раньше видела, а я нет. Фу, какие плоские рожи! А шеи-то какие тощие, а руки, ноги — как у пауков!

— Это точно.

— Смотри, смотри!

Теперь на взгорье над алтарем собралось все племя, неотрывно наблюдая за тем, что происходит внизу. Ведунья слышала рядом хриплое, тяжелое дыхание Серебристого Облака. Плакал ребенок, не удержались от слез и некоторые матери.

А внизу шло действо, напоминающее танец.

Воины племени так и стояли плечом к плечу у алтаря, не уступая ни пяди, как бы ни хотелось им кинуться наутек.

Чужие выстроились в ряд шагах в двадцати от них, тоже плечом к плечу — высокие, чудные и плосколицые.

Никто не нападал.

Воины той и другой стороны просто стояли и свирепо глядели друг на друга через разделяющую их ничейную землю, но никто не трогался с места — казалось, будто они не дышат, будто окаменели. Неужели Чужие тоже боятся воевать? А говорили, что они — беспощадные убийцы. И их настолько больше воинов племени, сколько пальцев на одной руке. Но все оставались на своих местах, никто и не думал начинать.

Первым нарушил молчание Пылающее Око. Он сделал шаг вперед, и все воины шагнули за ним.

Он потряс копьем и, злобно глядя на Чужих, испустил низкий долгий звук, который донесся до стоявших на горе:

— У-у-у-у.

Чужие хмуро переглянулись, не зная, видно, как быть дальше. Один из них тоже шагнул вперед, и вся шеренга последовала за ним. Он тоже потряс копьем.

— У-у-у.

— У-у-у.

— У-у-у.

Ведунья и Хранительница Прошлого изумленно переглянулись. Что за дурацкие крики? Разве так надо начинать бой? Кто его знает — может, и так. Все равно глупо.

Мужчины, вероятно, тоже не знали, как им следует начинать. Ведь эти воины еще ни разу не сражались с Чужими, сообразила Ведунья, даже в глаза их не видывали. Она единственная из племени однажды встретила Чужого у ледового озерца. Тогда Чужой повернулся и убежал от нее.

Теперь Чужие тоже стояли как неприкаянные и повторяли глупые крики воинов племени. А ведь Чужих больше, и оружие у них лучше.

Почему? Или эти страшные Чужие — из породы трусов?

— У-у-у.

— У-у-у.

— У-у-у.

— Послушайте только, — ухмыльнулась Ведунья. — Прямо как совы.

Внизу кое-что переменилось. Воины племени чуть-чуть развернули свою линию и стали теперь слегка под углом к алтарю. Чужие развернулись под тем же углом, чтобы по-прежнему стоять к ним лицом.

И те, и другие продолжали пугать друг друга криками. Обе шеренги чуть-чуть продвинулись вперед, а потом снова отступили. Воины потрясали копьями, но ни одного копья не было брошено.

— Да они боятся друг друга! — удивилась Хранительница Прошлого.

— У-у-у.

— У-у-у.

— Напасть бы им, — бормотала Ведунья. — Чужие бы мигом бросились бежать.

— У-у-у.

— У-у-у.

— Точно совы, — сказала Хранительница Прошлого.

Зрелище было невыносимое. Такое противостояние могло длиться без конца. Ведунья не выдержала. Она подошла к Оседлавшему Мамонта, который так и сидел рядом с горшками, наполненными краской, и сбросила с себя одежду. Оседлавший Мамонта удивленно уставился на нее.

— Дай мне краски.

— Но нельзя же тебе…

— Можно.

Ведунья нагнулась, схватила горшок с синей краской и поспешно наляпала ее на обе груди. Потом взяла красную и нарисовала большой треугольник в низу живота, нанеся один мазок на темные волосы лобка. Все теперь смотрели на нее. Ведунья не стала просить Оседлавшего Мамонта нарисовать ей полосы на спине — он вряд ли согласится, а ей не хотелось тратить время на споры с ним. Спину раскрашивать не обязательно. Она не собирается поворачиваться к врагу спиной.

«Чужие! — яростно твердила она про себя. — Трусы вы, все до одного».

К ней шел Серебристое Облако, осторожно припадая на больную ногу.

— Что ты делаешь, Ведунья?

— Иду воевать за тебя на твою войну, — ответила она, снова набросила на себя шкуру и пошла вниз, к алтарю из блестящего камня.

Глава 7

Сопротивление

— Послушаем еще раз, что тебе наговорил этот ублюдок, Джерри? — предложил Сэм Айкман.

Хоскинс сунул в щель кассету, и на экране в конце стола заседаний появилось лицо Брюса Маннхейма — проигрывалась запись его телефонного разговора с Хоскинсом. Мигающая зеленая розетка в правом нижнем углу экрана указывала, что запись сделана с ведома и согласия того, кто звонил.

Маннхейм был моложавый, полнолицый, с плотно прилегающими к голове волнами густых рыжих волос и румянцем во всю щеку. Несмотря на то что бороды уже несколько лет как вышли из моды, оставшись популярными лишь у очень юных или совсем пожилых, он носил короткую аккуратную эспаньолку и усы щеточкой.

У известного детского адвоката был очень искренний, очень серьезный вид, крайне раздражавший Хоскинса.

— Наша последняя беседа, доктор Хоскинс, — сказал Маннхейм на экране, — не может считаться плодотворной, и я больше не могу верить вам на слово, когда вы говорите, что мальчик содержится в приемлемых условиях.