Александр Потупа - Нечто невообразимое

По-моему, на все такое за глаза хватило бы рассказа, а еще лучше газетного очерка, ибо в целом роман и есть распухший очерк в манере "так надо бы, потому что так хотелось бы..."

Что-то в этом духе я и сказал Ивану Павловичу и нажил себе вечного врага в лице Софьи Алексеевны. А сам Максимук, к немалому моему удивлению, вовсе не обиделся. Улыбнулся и пожал плечами:

- На таких, как ты, новостроечная литература действует как красная тряпка на быка. Кстати, поголовье нервных быков почему-то неуклонно растет. Как ты думаешь, почему?

Я вежливо промолчал. Но Софья Алексеевна не выдержала.

- Вы не разделяете народных взглядов, Вадим, для вас особые блюда готовить надо. А между прочим, когда по роману пятисерийник сняли, на телевидение много писем пришло, и почти во всех сказано, что проблема, поднятая Иваном Павловичем, очень важна...

Максимук не без труда успокоил ее и попросил меня, как о величайшем одолжении, прочесть рукопись первого варианта "Новостройки". Я сопротивлялся, но он - великий мастер уговаривать. Пришлось взять рукопись (всего около трехсот машинописных страниц), о чем я впоследствии не пожалел.

Вроде, тот же сюжет, те же действующие лица, но совсем другой роман, лично меня всерьез затронувший (а датой, проставленной в конце рукописи, прямо-таки ошеломивший - в то время и так писать, так понимать! в то время, когда я с охапкой правовернейших идей и густо-розовых надежд и со свеженькой дипломной корочкой в кармане переступал порог нашего Центра...). Звучала там какая-то трагическая нота, и события разворачивались совсем по-иному. Было видно, кто и почему думает задом, как благочестивые проходимцы, не сходя со своих высоких кресел, гробят человеческие судьбы и государственные миллионы, гробят, всеми средствами и с особой жестокостью отстаивая собственную избранность и неприкосновенность. Я увидел здесь топаловых от промышленности и экономики, небольшую, но очень колоритную галерею. Не знаю, может, в этом варианте тоже было немало от социологического очерка, но роман, несомненно, был - я имею в виду эту непрерывно звенящую трагическую ноту, заставляющую думать о переменах, о самых серьезных переменах, о скорой помощи перемен. И директор комбината добивался своего лишь ценой полного самосожжения, его не просто учили жить "фэйсом об тэйбл", его на костре поджаривали, и сгорали на том костре его карьера, его семья, его надежды. И самое главное - оставалось не слишком ясным, является ли новое решение действительно разумным или только так выглядит на фоне явно нелепого старого.

В общем, мне понравилось, и я с удовольствием сообщил об этом Ивану Павловичу. И почувствовал, что это сообщение окончательно настроило против меня Софью Алексеевну.

- Такие, как вы, Вадим, лет двадцать сбивали Ванечку с панталыку, раздраженно сказала она. - А он, добрая душа, угодить им пытался. Есть, знаете ли, люди, которые сами ни черта не добились, но другим завидуют. Ты, говорят, добился, зато я лучше, я "моральней", потому что я - страдатель, за правое дело горю. Кому сейчас это нужно? А Иван Павлович, если б вариантами своими нервов себе не портил и, между прочим, отношений с редакциями тоже, он сейчас целый десятитомник издал бы. Он ведь настоящий работяга!

Максимук ничего не возразил, и мне он ничего тогда не сказал, лишь поблагодарил за внимание. И другие свои вещи читать не предлагал. Я, конечно, пытался выяснить, почему он не опубликовал такой хороший роман, но Иван Павлович просто отмахнулся.

- Для того варианта время не пришло, - сказал он. - А когда время не приходит, оно уходит, оно, Вадим, никогда и никого не ждет. Очень, значит, деликатная штука назначать времени свидание...

Прошло месяца два, прежде чем Максимук снова напомнил о себе. Он позвонил мне осенним субботним вечером, был очень возбужден.

- Хочешь участвовать в блестящем эксперименте? - предложил он. - Ты вот там над каким-то электронным правдоматом работаешь, а я тебе живой правдомат покажу, образец, действующий в естественных условиях. Хочешь?

По правде, я, конечно, не очень жаждал - недолюбливал экспериментов в том смысле, как их понимают гуманитарии. Однако Иван Павлович очень настаивал, и мы встретились на следующее утро на платформе пригородной электрички. И повез он меня на книжный рынок (почему-то именуемый "черным"), который собирался на одной из ближних станций каждое воскресенье.

Про рынок я знал и раньше, но попасть туда как-то не случалось. Да и не с чем было - дефицитных книг у меня нет, а денег для покупки за столько-то номиналов - тем более.

Должен сказать, удовольствие огромное. Хорошие книги я люблю, а видеть их в таком количестве - настоящий праздник. Даже то, что "видит око, да зуб неймет", не портило мне настроения. И вообще все прошло бы очень славно, поброди мы просто с Иваном Павловичем по богатым рядам, разложенным прямо на траве. И погода такой прогулке на редкость способствовала. Но Иван Павлович замыслил не обычную прогулку, а своеобразную демонстрацию.

Он захватил с собой четыре своих романа и большой сборник рассказов все то, что должно было войти в подписное издание, собрал в свой портфель. И стал ходить с "Новостройкой" в руках и предлагать ее в обмен на самые серьезные книги. Меня он попросил быть рядом и ни во что не вмешиваться.

Для начала Максимук предложил свою книгу в обмен на томик "Мастера и Маргариты". Владелец булгаковского романа окинул Ивана Павловича безразличным взглядом и пожал плечами.

- Я этого автора не знаю, - процедил он.

- Если не хотите менять, скажите, сколько стоит ваша книга, - не отступил Максимук.

- Два с половиной.

- То есть четвертной, - пояснил мне шепотом Иван Павлович, а вслух спросил. - А моя сколько?

Мужчина взял "Новостройку", посмотрел цену на обложке и спокойно сказал:

- Два сорок. В лучшем случае.

- Как! - удивился Иван Павлович. - У нее же номинал - три рубля.

- Верно, - подтвердил мужчина. - Сдашь в бук и на руки получишь два сорок. Если возьмут...

- А могут не взять? - полюбопытствовал Максимук.

- В отдел обмена точно не возьмут, - вздохнул мужчина. - Даже на шестую категорию не потянет... А на скупку где-нибудь на окраине запросто сдашь, у них план на букинистике...

- Послушай, - сказал Иван Павлович, - а если я предложу тебе за Булгакова целую подборку этого писателя - у меня в портфеле, смотри, еще четыре его книги, всего рублей двенадцать по номиналу, а?

- На кой черт мне этот Максимук? - удивился мужчина. - Я же не тяжелоатлет, чтобы отсюда в бук макулатуру таскать.

И мы пошли дальше. Иван Павлович пристреливался к "Анжелике" и к двухтомнику Монтеня, к "Современному японскому детективу" и к томам Фейхтвангера... Отмечу, что все владельцы ценных книг вели себя, в общем-то, предельно вежливо - чуяли, небось, зеленого новичка, лишь вслед ему посмеивались.