Геннадий Гор - Скиталец Ларвеф

- Я тоже. Отец, веди нас в столовую.

ПАВЛУШИН

ВОЗВРАЩАЕТСЯ ИЗ ЭКСПЕДИЦИИ

Я лежал на верхней полке, смотрел в окно вагона и думал. Постепенно, не спеша, исподволь бегущий поезд возвращал мне все, что отобрала у меня тайга. Потерянный мир, наполненный домами, дорогами, дворами, полями и человеческими лицами, в которых множество и единство сливались в чудесную и бесконечно заманчивую игру, потерянный мир возвращался. Я вглядывался в каждое лицо, ища в нем полноты бытия и еще чего-то сильного и необъяснимого, чего мне недоставало в таежных просторах и о чем смутно тосковало сердце. Не сразу и не вдруг я понял, и даже не понял, а угадал, что мир, оставленный мною весной, изменился, и это было уже непоправимо. Нечто неожиданное и уже необратимое прикоснулось к истории, ко всем вместе и к каждому в отдельности. С особой остротой я почувствовал это, когда увидел в руках у соседа, лежавшего на нижней полке, книгу, от одного названия которой у меня заколотилось сердце и зашумело в ушах.

Я смотрел на соседа с изумлением, словно он мне снился, фантом, врезанный в будничный мир, впаянный в тесноту и духоту бегущего на запад и слегка покачивающегося вагона. Книга, которую он держал в руках, превращала даже реальность вагона, с его теснотой, запахом мыла и одеколона, в тревожное сновидение. Это ведь была та самая книга, которую я нашел в сквере, но переведенная на русский язык и, по-видимому, молниеносно изданная в одном из массовых издательств.

Сосед читал. Я с любопытством смотрел на его лицо, желая прочесть на нем то, чего не было и не могло быть в книге, - удивление, страх, радость, тревогу от внезапной встречи с тем, что считалось невозможным, противоречащим вековому опыту поколений, и, в сущности, равнялось чуду.

Лицо, обычное лицо пожилого человека, бухгалтера, инженера или скромного учителя, преподавателя химии или математики. Лысеющая голова. Шрам возле узкого рта - повидимому, след операции. Очки в обычной оправе. И сквозь стекла очков глаза, читающие текст, от содержания которого следовало бы спрыгнуть с полки, кричать, говорить, спорить, утверждать, не соглашаться.

Лицо поражало спокойствием. Пальцы перевернули страницу без всякого нетерпения. Иа минуту глаза отвлеклись от текста и заглянули в окно вагона, как бы ища соответствия между тем, что бежало рядом, с тем, о чем рассказывала книга. Затем эти глаза заметили меня.

- Спали? - спросил меня ровный тихий голос.

- Нет, не спал.

- А мне показалось, что вы спали.

Я хотел спросить, соседа о книге, которую он читал. Но что-то удержало меня. Оно, это чувство, оказалось сильнее моего любопытства, сильнее желания выйти из прошлого в будущее, в тот обогнавший меня миг, в котором уже жил этот мой спутник, читавший необыкновенную книгу. Его не отделяло лето, проведенное в тайге, от всего того, что принесла в мир книга, найденная мною в сквере. Что же она принесла? Я не смел об этом спросить. Мне что-то мешало.

Что? Может быть, и страх, а может, и радость. Книга пришла в мир. И это была не такая книга, чтобы не оставить в мире следа...

Сосед читал. Он читал медленно, не спеша. Может быть, он нарочно замедлял чтение, задерживал свою жадно воспринимающую мысль, чтобы она не слишком быстро освоилась с удивительным содержанием. Обычный коленкоровый переплет, привычный шрифт - все это должно было чуточку затормозить сознание и понемножку приучить его к тому, что до конца трудно понять и что невозможно освоить. Да, книга была переведена и напечатана, предварительно ее читали и вычитывали корректоры, ревнители абсолютной грамотности и знатоки правописания, ее набирали наборщики в типографии. Но книга-то была переведена на русский с неземного, с дильнейского языка. И никто, даже ее редактор, не знал, как она попала на Землю.

Сосед закрыл книгу. Чтобы не забыть нужную страницу, он вложил в книгу осенний лист березы, только что залетевший в окно. Пассажир слез с полки, прошел по вагону.

А затем принес стакан чаю от проводницы. Пил медленно, помешивая ложечкой в стакане и о чем-то думая. Неужели он мог думать о чем-нибудь другом, не имевшем отношения к книге?

- Вы сели ночью? - спросил он меня.

- Да, сегодня ночью. Надеюсь, я не очень шумел и не разбудил вас?

- Нет, что вы! Я спал... В вагоне я сплю еще крепче, чем дома.

- А где ваш дом? - спросил я.

- Где мой дом? - повторил он и как-то странно, с веселой настороженностью посмотрел на меня. - Где мой дом? Пока мой дом тут, с вами под одной крышей.

- Пока... - спросил я. - Ну, а потом?

-Потом, - сказал он негромко, - я улечу на...-Последнее произнесенное им слово показалось мне до того странным, что я не поверил своим собственным чувствам.

- На Звезду? - переспросил я.

Он не ответил, словно не слышал моего вопроса.

- На Звезду? - повторил я свой нелепый вопрос.

- Да, на Звезду, - ответил он. - Это в песне поется. Разве вы не знаете эту песню?

- Не знаю. Я в экспедиции был всю весну и все лето. В мое отсутствие, что ли, появилась эта песня?

- Возможно, что в ваше отсутствие, - ответил он. - Композитор написал музыку в связи с появлением одной книги. А поэт, известный поэт сочинил слова,

- А вы слова не помните?

- Помню. Кто их сейчас не помнит! Но я без голоса. Да эту песню беспрерывно передают...

Он протянул руку и включил радиорепродуктор. Мужской чуточку мечтательный голос запел:

На Звезду, на Звезду

Улетел он, скиталец Ларвеф,

А в далекой Дильнее, милой Дильнее...

Не дав прозвучать песне, сосед выключил репродуктор.

- Надоело, - сказал он, зевнув.-Сколько можно петь! Да и банально. Не тот мотив, и слова не те.

- А откуда вы знаете, что слова не те?

- Знаю, - ответил он тихо, почти шепотом, вложив в это краткое обычное слово какой-то особый, интимный, на что-то важное намекающий смысл.

Он замолчал. Молчал и я. В купе, кроме нас, никого не было. Две полки-нижняя и верхняя-пока были не заняты. Хотя неопределенное смутное чувство подсказывало мне, что нужно молчать, я заговорил.

- Какого мнения вы о той книге, которую только что читали? - спросил я.

- Эта книга вряд ли нуждается в моей оценке, - ответил он.

- Почему же, - возразил я, - каждая книга, так или иначе, оценивается читателем.

- Но ведь это необычная книга... Книга без имени автора.... Известно только, что он не человек и родился не на Земле.

- Разве это так уж важно?

- А вы думаете! Языком этой книги разговаривает другая действительность, другой, чуждый вам мир,

Слово "вам" он выделил интонацией, подчеркнул его смысл, словно между ним и мною зияла пропасть.

- А вам, - сразу спросил я, - вам не чуждый?

Он будто бы не заметил моего вопроса, а продолжал развивать свою мысль.