Виталий Забирко - Путевые записки эстет-энтомолога

Ознакомительный фрагмент

— Долгоносы устали, — сокрушенно покачал головой Тхэн. — Потертости у них на спинах от груза. Им отдохнуть надо, раны залечить…

Здесь мой проводник был прав. Местами хитиновый панцирь на спинах долгоносое протерся до самых мышц, и хотя с помощью Тхэна животные успевали за ночь нарастить новый, был он тонким, некрепким и за день перехода вновь протирался насквозь.

— А почему для этого надо переходить на другой берег?

— На том берегу в двух дневных переходах есть селение.

Я поперхнулся и закашлялся. Как — на том берегу? Неужели я до такой степени вымотался, что стал путаться в карте? Ни слова не говоря, я достал карту и развернул ее. Нет, все правильно. Селение нухолосов находится на нашем берегу. Не верить карте я не мог, но, зная Тхэна, ему тоже.

— Здесь что, два селения? — спросил я.

— Почему — два? — теперь уже удивился Тхэн. — Селение в этой долине одно. И живут в нем нухолосы.

— А с чего ты взял, что оно на том берегу? На моей карте селение на нашей стороне реки.

— Было здесь, сахим, — согласился Тхэн. — Еще двадцать дней назад было. Теперь селение за рекой.

Я недоуменно поднял брови.

— Почему?

— Скоро Нунхэн будет искать себе новый путь. И потечет там, где раньше жили нухолосы.

«Понятно… — подумал я. — Теперь многое понятно. В том числе, почему на аэровидеосъемке консула берега реки голые и пустынные. Видимо, консул поймал парусника в тот момент, когда Нунхэн изменила русло. Так сказать, на новых берегах…»

— Это тебе Колдун сказал?

— Да, сахим. Он разговаривал с Колдуном нухолосов.

— И как скоро река изменит свой путь?

— Скоро, сахим. На третью ночь.

Я прикинул в уме. Хороша ситуация, нечего сказать! Продолжая идти вдоль берега, мы как раз попадем под наводнение на месте бывшей деревни. Если мы уже не в его зоне.

— Спроси у Колдуна, вот здесь, где мы сейчас находимся, вода нас не накроет?

Тхэн рассмеялся.

— Зачем тревожить Колдуна по пустякам? Я и сам знаю, сахим. Река начнет поворачивать вон там. — Он махнул рукой вниз по течению. — Видите большой остров с деревьями?

— Значит, нам здесь ничего не грозит?

— Ничего, сахим.

Я задумался. Идти сейчас вперед не имело смысла, а переправляться на другой берег — нельзя. Оставалось одно: переждать наводнение здесь. Я вновь развернул карту и, сверив на запястном календаре хронометраж пройденного пути с его разбивкой по карте, убедился, что опережаю составленный дома график на трое суток. Маловато. Сидеть здесь придется минимум неделю, пока новое русло Нунхэн более-менее установится и уровень воды нормализуется. Значит, потом, чтобы войти в график, нужно увеличивать либо скорость каравана, либо время дневных переходов. Прямо сказать, перспектива невеселая…

Я вспомнил, с каким напряжением мы штурмовали второе лессовое плато, и понял, что такого темпа могу не выдержать. А если в этот момент меня атакует млечник? И тут до меня, наконец, дошло.

Идиот! Нет, кажется, я действительно отупел до маразма. Изматывая себя непосильными нагрузками, лишь бы только не выбиться из графика, я тем самым облегчаю млечнику его задачу. Ведь он только и ждет, когда я вымотаюсь до изнеможения, чтобы взять меня без всякого сопротивления! Конечно, соблюдение графика играет не последнюю роль в моем предприятии, но не ценой же собственной жизни наверстывать просроченное время? Так легко из охотника превратиться в дичь.

— Решено, — сказал я Тхэну. — Завтра ставим здесь палатку и отдыхаем. Шесть дней.

— Может, все-таки пойдем в селение, сахим? — несмело предложил Тхэн.

— Нет. Бабочки не любят жить рядом с человеческими жилищами, — на ходу выдумал я причину. Тхэн рассмеялся.

— Это, наверное, у вас, людей, — сказал он. — Мы живем в дружбе со всем живым.

— Знаю, — кивнул я. — Но бабочка, на которую я охочусь, обитает не на Пирене. А я говорю о ней.

Тхэн пожал плечами, загасил костер и, взяв с земли мою пустую миску, пошел ее мыть. Я не стал ждать, когда он вернется и усядется у погасшего костра с лицом истукана, чтобы вести переговоры с Колдуном, забрался в спальник, принял таблетку тониспада и закрыл глаза.

Этой ночью у меня страшно разболелась голова. Меня бросало то в жар, то в холод, я метался во сне, как в бреду. Экранирующая сетка, как мне казалось, раскалилась добела, сжигая на голове кожу и волосы, а электроды вольтовыми дугами испепеляли мозг. Руки сами собой тянулись к голове, и если бы не действие тониспада, четко разграничивавшего в сознании реальность происходящего и фантасмагорию сна, возможно, в припадке боли я бы неосознанно сорвал с себя сетку. Но стоило только рукам прикоснуться к голове, как я просыпался.

Тхэн, почувствовав, что со мной творится неладное, почти не спал. Пару раз он подходил ко мне, шептал успокаивающие слова, но прикоснуться ко мне не осмелился. В конце концов он сел рядом со мной на землю и просидел весь остаток ночи не смыкая глаз.

Наутро я проснулся с тяжелой, будто с похмелья, головой. Умылся, выпил кофе и поставил палатку. Отдыхать, так отдыхать. Похоже, переутомление, накапливавшееся во мне, выплеснулось прошедшей ночью. Как на финише у стайера, отдавшего все силы дистанции. Но до моего финиша было еще далеко… Если только головная боль не имела другой причины.

Я попросил Тхэна, чтобы он оградил палатку от нашествия насекомых, установил в ней кондиционер и выставил температуру на двадцать градусов. И, право слово, чуть не замерз — настолько привык к одуряющей пиренской жаре.

Закуклившись в спальник, я все утро пролежал в прохладе палатки, пытаясь дремой компенсировать кошмарную ночь, но уснуть так и не смог. Кофе меня взбудоражил, нормальная температура вернула ясность мысли, и я понял, что пора. Пора готовиться к встрече с млечником.

Ближе к полудню я выбрался из палатки и увидел, что Тхэн спокойно спит прямо на земле на самом солнцепеке. Чуткости его сна можно было позавидовать. Куда там мне с патентованным тониспадом! Стоило только посмотреть на Тхэна, как он тут же открыл глаза и поднял голову.

— Сахим чего-то хочет? — спросил он.

— Да. Начнем расставлять силки для млечника.

Брови Тхэна удивленно взлетели.

— Сейчас?

— Сейчас.

— Но, сахим, началась жара. Все бабочки спят.

— Млечник не спит, — сказал я. — Да и ваши бабочки не все впадают в дневную диапаузу. Ты помнишь, когда я поймал парусника на солончаках? В полдень.

Возразить Тхэну было нечего. Он встал.

— Вьючить долгоносое? — спросил он.

— Не надо, — отмахнулся я и впервые за время экспедиции стал развязывать красный тюк. Достав оттуда рюкзак, я загрузил в него пять гильз локальной пространственной свертки и взял лопату. — Бери рюкзак и пойдем.