Юрий Дружков - Прости меня

Чудак.

Еще посоветовал поискать моего дорожного попутчика. Это, ему кажется, редкой души человек.

Номер машины - МОИ-80-06...

А я даже в поездах не замечаю попутчиков, закрываясь от них верблюжьим одеялом равнодушия. С некоторых пор у меня появилась милая привычка не смотреть на окружающих меня случайных людей, не замечать прохожих на улице, вернее, не видеть, какие у них у всех лица, не различать никого ни в троллейбусе, ни в толпе.

Я научился быть замкнутым.

Плохо мы устроены. Я, во всяком случае.

Незнакомый человек, без моей просьбы, даже без малейшего намека понял, как мне трудно было тогда в дороге, и помог, не тратя минуты на лишние разговоры. А я гадаю, кто же он такой. Что толкнуло его на этот необычный поступок?

Необычный? Все-таки необычный. Шоферы меня поймут. Есть у нас, у тех, кто ведет машину, я даже не знаю что, как это назвать, нехорошее, необъяснимое что-то.

Вы за рулем, и вам надо сделать поворот. Но сначала необходимо предупредить всех, кто на дороге, включить мигалку тревожный малиновый сигнал. Смотрите, я поворачиваю!

Но тот, кто едет за вами следом, как подхлестнутый, увидев сигнал, спешит пересечь вам дорогу, вжимая ботинок в педаль газа. И летит, ударяя воздушной волной по вашим стеклам.

А если вы неуклонно идете влево, тревожно сигналя налитым опасностью красным стеклышком, он еще гукнет вам. А ну, сторонись! Не видишь, еду? Сначала я, потом ты.

И мелькнет перед вами полное надменного негодования, снисходительное этакое лицо, умеющее мгновенно становиться подхалимским не только под ироническим взглядом инспектора, но даже перед мальчишками, обыкновенными мальчишками с улицы, где он живет, пацанами, которые могут невзначай поцарапать гвоздиком его лаковую, сверкающую...

Попробуйте на улице сбавить скорость. И в спину вам ударит раздраженное гуканье, прошипят колеса, брызгаясь, плюясь дорожной грязью и пылью.

Догони, спроси: "Куда спешите, уважаемый?" А никуда. К теще на блины...

Что же это? Новые правила? Новый закон автомобильной улицы? А может быть, просто-напросто самый древний закон? Волчий? Не обгоняй.

Ах, птица-тройка! Лошадиные силы, карданы, цилиндры, приемистость...

Да простят меня великодушно романтики.

Но кто из нас, водителей, умеет в какое-то мгновение поступить однажды как мой попутчик? Разве так просто? Нет, куда нам. Едут по разным дорогам люди. Кто впереди - замечаем, где обогнать - видим, а кто за нами, те сами по себе, нам не до них.

И все же хотел бы я. знать, кто же он?

По номеру автомашины сделать это несложно. Поеду в ГАИ, там найдут карточку... Если найти не смогут, значит, я угадал сюжет. Если найдут - буду очень рад.

Я постучал в квартиру на последнем этаже огромного дома. Звонок не работал, дверь открыла девочка лет восьми.

- Папа уехал на севел, - сказала девочка и повторила, на севел.

- На севел?

- Не на севел, а на с е в е л.

- Очень хорошо. Позволь мне, пожалуйста, написать записку и номер телефона.

- Пожалуйста.

Как все просто!

Двадцатый век. Настанет время, когда никто ничему не будет удивляться.

Он позвонил около двенадцати ночи. Я только что пришел из больницы. Он - это мой таинственный дорожный попутчик. МОИ-80-06.

- Здравствуйте...

Слышно было не очень.

- Я заходил к вам, хотел пожать руку.

- Спасибо.

- Где вы находитесь?

- В Архангельской области.

- Ничего себе!

- Мне позвонила жена. Сказала ваш телефон.

- Спасибо, я рад.

- Очень приятно.

- Я скоро поеду приблизительно туда, где вы.

- Мы на станции Вилюйка.

- Давайте встретимся.

- У нас поезда не останавливаются. Только семнадцатый на две минуты.

- Хорошо, приходите на станцию. Поеду послезавтра семнадцатым.

- Ладно.

- Вам что-нибудь захватить?

- Чернила для авторучки.

- Хорошо.

- До свиданья!

Двадцатый век!

Он далеко. Я радуюсь, я доволен. Приятно сознавать полную свою несостоятельность в угадывании "сюжетов". Грустно было бы разувериться.

Меня больше не волнуют вокзалы.

Когда-то Шеф говорил, если ты хочешь узнать, кончилась молодость или нет, поди на самый ближний вокзал, встань в конце перрона и проверь: тянет ли расстояние, зовет ли к себе дорога? Если не позовет - плохи твои дела. Значит, годы вершат свое равнодушное дело, значит...

Я вышел на перрон, и дальние сигналы дорожных светофоров не показались мне путеводными, тревожно волнующими, как в детстве, маяками. Синие рельсы были "путями", по которым нельзя ходить, а не той незнакомой, стремительной дорогой в далекое, в совсем неуловимое.

Давно ли сверкающие вагоны, готовые бежать на север, веяли на меня снегом даже в самый жаркий день, веяли звонкими деревянными тротуарами, северной черной сосной, комарино!"! морошкой, льдом и горьким холодным дымом.

А вагоны южных поездов сами собой томительно пахли вечерними теплыми сумерками, станционными шашлыками, бородатыми пальмами, фруктовым базаром, нагретым камнем и газированной волной, вспененной горячим солнцем.

Наш вагон пахнул на меня пригородной прокуренной электричкой, больше ничем. Тесное купе, стертый коврик-дорожка в коридоре, стеклянный график движения, титан с кипяченой водой. Поезд громыхал где-то на самых последних окраинах.

Это была меленькая северная станция. Домишки на ней светились крышами, как серебряной чешуей. Мы стояли около минуты. Он появился на земляном перроне с чемоданом, в забрызганном грязью пальто, небритый.

Мы узнали друг друга сразу. Я побежал к нему навстречу, он замахал рукой:

- Не спешите! Я проеду с вами две остановки. Надо мне...

Я взял у него чемоданчик.

- Ну что ж, будем знакомиться?

- Будем.

- Я - могилокопатель, - сказал он.

Молоденькая проводница прыснула.

- А я собиратель чудес.

Он просиял.

- Эта глина из могил? - спросил я.

- Какая? Ах, на ботинках... Нет, она станционная, кондовая. Бежал к поезду напрямик через веси и хляби.

- Тогда вам надо согреться. - Я подмигнул.

- Надо.

Звенело стекло на зыбком столике. Он хотел поправить очки, но рука его неловко задела дужку, и они полетели на пол. Он долго шарил слепой рукой под столом, хотя очки лежали на самом виду. Я подал их. Он опять, как-то не сразу, нашел мою руку, с очками, сузив беспомощно близорукие глаза.

- Благодарю.

"Какой же ты слепой! - подумал я. - И как он разглядел меня среди ночи? Ах ты симпатяга..."

Чистенькие официантки, плафоны, шторки, белый день - словом, целый набор условностей, мешающих нам, когда мы перестаем быть восторженными школьниками.

Он и я... Была между нами какая-то неловкость. Ну что я могу сказать ему? О нем говорить?..