Пол Андерсон - Тау - ноль

Процесс не был стабильным. Скорее он обладал нестабильностью метаболизма живого существа и подобно ему всегда находился на краю катастрофы. Непредсказуемые вариации возникали в составе материи в пространстве. Протяженность, плотность и конфигурацию силовых полей нужно было подогнать соответственно — проблема из неизвестного количества миллионов факторов, которую мог достаточно быстро решить только компьютер.

Поступающие данные и выходящие сигналы путешествовали со скоростью света: конечная скорость, требующая целых три с третью секунды, чтобы пересечь миллион километров. Ответ может прийти смертельно поздно. Эта опасность будет возрастать по мере того, как «Леонора Кристина» начнет приближаться так близко к предельной скорости, что разница во времени станет заметна.

И все же неделю за неделей, месяц за месяцем, корабль продвигался вперед.

Многократный круговорот веществ, который преобразовывал биологические отходы в пригодный для дыхания воздух, питьевую воду, съедобную пищу, годную к употреблению ткань, был способен также поддерживать равновесие алкоголя на борту. Вино и пиво производились умеренно, в основном к столу.

Рацион крепких напитков был скудным. Но некоторые члены команды включили спиртное в свой личный багаж. Кроме того, они могли меняться с непьющими друзьями и копить свой собственный паек, пока его не накапливалось достаточно для особых случаев.

Согласно образовавшейся традиции, а не правилам устава, за пределами кают пили в кают-компании. Чтобы способствовать общению, в этой комнате было несколько небольших столов, а не один большой. Поэтому в перерывах между трапезами она могла служить клубом. Некоторые мужчины соорудили у одной из стен бар, где был лед и миксеры. Другие сделали опускающиеся шторы, так что расписные стены во время попоек можно было скрыть за несколько менее непристойными картинами. Обычно тапер следил за тем, чтобы всегда играла фоновая музыка — что-нибудь веселое, начиная от старинных итальянских и французских танцев шестнадцатого века и заканчивая последними вещами в стиле «астероидных прогулок», полученными с Земли.

В назначенный день примерно в 20:00 в клубе никого не было.

Большинство членов команды, которые не находились на дежурстве, собирались на танцы и готовились к этому мероприятию. Праздничная одежда, соблюдение всех церемоний — это стало невероятно важным. Механик Иоганн Фрайвальд сверкал ослепительной золоченой туникой и брюками из серебряной парчи, которые сделала его подруга. Она еще не была готова, как не был готов и оркестр, поэтому Иоганн Фрайвальд позволил Элофу Нильсону увлечь себя в бар.

— Ну может хоть сегодня мы не будем говорить о делах? — попросил он.

Это был крупный дружелюбный молодой человек с квадратным лицом. Кожа у него на голове светилась розовым цветом через коротко подстриженные светлые волосы.

— Я хочу обсудить кое-что с вами немедленно. Идея только что пришла мне в голову, — сказал Нильсон своим скрежещущим голосом. — Блеснула, как молния, когда я переодевался. — Его вид это подтверждал. — Прежде чем развивать мысль, я хочу проверить ее практичность.

— Хорошо, если вы ставите выпивку, мы сможем немного поговорить.

Астроном нашел на полке свою персональную бутылку, взял пару стаканов и направился к столу.

— Я возьму воду… — начал Фрайвальд.

Тот его не услышал.

— Таков этот Нильсон, — сказал Фрайвальд поверх голов.

Он налил полный кувшин и отнес на стол.

Нильсон уселся, достал блокнот и начал делать набросок. Он был малорослым, толстым, седым и неприятным человеком. Его амбициозный отец в древнем университетском городе Упсала заставил его стать чудом, лишив всех радостей жизни. Предполагали, что брак Нильсона стал обоюдной трагедией и превратился в катастрофу. Он распался в тот момент, когда Нильсон получил возможность отправиться в космос. Но когда Нильсон говорил — не о человеческих проблемах, которые он не понимал и оттого презирал — а о своем собственном предмете… забывались его вызывающие манеры и напыщенность, казалось, что вселенная пульсирует, а он сам находился как бы в короне из звезд.

— …ни с чем не сравнимая возможность получить некоторые стоящие результаты. Только подумайте, какая у нас базисная линия — десять парсеков! Плюс возможность исследовать спектр гамма-лучей с меньшей неуверенностью и более высокой точностью, когда они в результате красного смещения сместятся к фотонам с меньшей энергией. И все больше и больше. Но все же я не удовлетворен.

Я не думаю, что в самом деле должен пялиться на электронное изображение неба — узкое, искаженное, деградированное шумом, не говоря уж о проклятых оптических изменениях. Мы должны поставить снаружи на корпусе зеркала. Изображения, которые они поймают, могут быть переданы по световым проводникам в линзы оптических приборов, фотоувеличители и камеры внутри корабля.

Нет, помолчите. Я прекрасно сознаю, что предыдущие попытки это сделать потерпели неудачу. Можно построить машину, которая бы выбралась наружу через шлюз, сформировать пластиковое покрытие для такого инструмента и алюминировать его. Но индукционные эффекты бассердовских полей быстро превратят это зеркало в нечто, пригодное для дома развлечений в Грена Лунд. Да.

Моя новая идея — впечатать в пластик схемы датчика и поддержки управляющие сгибатели, которые будут автоматически компенсировать эти искажения по мере их возникновения. Я бы хотел услышать ваше мнение по поводу возможности разработки, тестирования и производства таких сгибателей, мистер Фрайвальд. Вот грубый набросок того, что я подразумевал…

Нильсона прервали.

— Ах, в-вот ты х-хде, старина!

Фрайвальд и Нильсон посмотрели вверх. Над ними навис Вильямс. У химика в правой руке была бутылка, а в левой наполовину пустой стакан с вином. Лицо его было краснее обычного, и он тяжело дышал.

— Was zum Teufel? — воскликнул Фрайвальд.

— Английский, парень, — сказал Вильямс. — Сегодня говорим п'английски. 'М-мериканский стиль.

Он добрался до стола, поставил свою ношу и оперся на стол так сильно, что тот чуть не перевернулся.

— Т-ты особенно, Нильсон. — Он указал на него дрожащим пальцем. Сегодня говори п'английски, ты, швед. Слышишь?

— Пожалуйста, пойдите в другое место, — сказал астроном.

Вильямс плюхнулся на стул. Он наклонился вперед, опершись на оба локтя.

— Ты не знаешь, что сегодня за день, — сказал он. — Или знаешь?

— Я сомневаюсь, что вы это знаете, в вашем нынешнем состоянии, фыркнул Нильсон, продолжая говорить на шведском. — Сегодня четвертое июля.