Брайан Д'Амато - Хранитель солнца, или Ритуалы Апокалипсиса

Хлоп.

Как давит на уши.

Пр-пр-рр-рт-тд-р-др-др-др-Д-Д-Д-Д-Д-Д-Д-Д-Д-Д-Д-Д-Д-Д!!!

Подземный зверь зарычал на меня, и, по мере того как земля разжижалась, паника охватывала все сущее — выворачивала наизнанку, разрывала барабанные перепонки, — та паника, которая овладевает человеком в падающем лифте или терпящем катастрофу самолете. Я ухватился за дерн — пусть мир летит ко всем чертям, у меня останется мой маленький астероид, за который можно держаться в открытом космосе. Вдруг удары начали стихать. Я поднял голову. Надо мной стоял охотник и смотрел на меня, сжимая в руке палицу.

Это таки случилось, подумал я. Вулкан Сан-Мартин ожил.

Черт, значит, они все правильно рассчитали. Таро, Марена, отдел «Коннектикутский янки», даже Майкл Вейнер. Хоть раз в жизни они знали, что делают. Однажды я находился неподалеку от того места в Гватемале, где происходило небольшое извержение. И пережил только одно серьезное землетрясение — в Сан-Пабло-Вилла-де-Митла в феврале 2008-го. Но сейчас — совсем другое дело. Даже мягкая почва подо мной дрожала, как нижняя мембрана барабана. До Сан-Мартина четыре сотни миль, а ощущение такое, что он рядом, за холмом. Да, действующие вулканы — это вам не…

Опа.

(34)

В течение приблизительно двадцати пяти секунд единственный раз в своей жизни я верил, что есть жизнь после смерти.

Я хотел закричать, но тяжелый тупой оголовник ударил меня в живот и вышиб оттуда весь воздух. Я попытался схватить врага за ноги, но еще один навалился на меня сзади и вцепился в руки. Я начал лягаться, но кровный сел мне на ноги. Я плюнул. Он никак не прореагировал. Дернулся в надежде вывернуться. Не помогло. Паника. Они все равно снимут с меня кожу, подумал я, и извержение им не помеха. Им все равно, это не имеет значения, они сдерут с меня шкуру, господи-господи-господи. Воин из дома Гарпии — Хун Шок — положил палицу и вдавил мою голову в землю. Странно, но я ничего не почувствовал. Нет, не может быть, что это все, должно быть что-то еще, дайте мне еще немного, еще, пожалуйста, не может быть, что это конец, не может… Кровный открыл мне рот, ухватил за нижнюю челюсть, завел большой палец под язык. Я ничего не ощущал. Он принялся выворачивать челюсть — сначала из одного гнезда, потом из другого. Наконец она оторвалась, хлынули струи крови и слюны, следом за челюстью вывалился язык и нелепо забился в воздухе. Чушь какая-то, подумал я, ведь это должно быть очень больно. Наверное, я потерял чувствительность… и словно наблюдал за происходящим со стороны. Будто лежал рядом со своим телом. Теперь вокруг меня стояли четверо — все из дома Гарпии. Один, невысокий с широким лицом, держал маленький факел, как свечку с именинного пирога, загораживая пламя ладонью. Другой нашинковал мое предплечье, выбил запястья из суставов, но так чтобы не повредить оболочку и кисти остались прикрепленными к коже. В этот момент я, как никогда в прошлом и, видимо, в будущем, исполнился надежды. Конечно же, мое астральное тело вышло вон, задержавшись на несколько мгновений, чтобы посмотреть, как тут обходятся с моей плотью, а затем отбыть в края неизвестные.

Скоро я убедился в собственной глупости. Потому что появилась невыносимая боль. Мне доставляли страдания многочисленные повреждения, я ощущал тяжесть двух человек, удерживающих меня, и даже муравья или какой другой живности, которая ползла сейчас по вонзившимся мне в спину стебелькам осота. И что еще важно: хотя у жертвы, тело которой разделывали кровные, была обрезанная косичка, как у меня, и лицо (то, что от него осталось) тоже напоминало мое собственное, я с трудом узнавал себя. Да, предплечье загрубело от ударов хипбольного мяча, но не так, как мое, и мозоли на коленях казались далеко не такими большими. И потом, я наблюдал за этой сценой неестественным для бесплотного духа образом. Я не парил в воздухе, как это должна делать эктоплазма. Меня прижимали к земле, и я все еще судорожно моргал, поскольку в глаза попали брызги крови и песчинки.

«Это не ты, — сказал я себе. — Да ты прикинь. Это какой-то другой тип. Хотя на нем тоже оленьи пятна…»

Эй. Черт. Что такое с моей грудной клеткой? Я опустил глаза. Один из кровных с помощью миниатюрной обсидиановой бритвы начал меня вскрывать в районе грудины. Он описал удлиненную дугу до ключицы, а потом симметрично прошел вниз с другой стороны, вырезав что-то вроде мандорлы.[561] Кстати, манипуляции производили явно со мной, а не с моим двойником. Изверг подцепил кожу снизу и принялся сдирать ее. А-а-а-а. А-а-а-а. Какая боль! Побои, перец, клизма — ничто в сравнении с этим, о-о-о, ай, это просто невыно-о-о-о-о-си-И-И-И…

С негромким хлопком оторвалась полоска кожи шириной в полдюйма и длиной около четырех. На мгновение кровный поднял ее внутренней стороной ко мне, сверкнули крохотные шаровидные жировые клетки, сквозь них пробивались слабые лучи, и я различил знакомую колонку синих глифов — татуировку, обозначающую хипбольный уровень в девять черепов…

Я что, вырубился? В конечном счете потеря сознания дает несомненные плюсы, как темная энергия. Меня закутали в одеяла — похоже, хлопковые — и связали. Четыре руки перевернули мое тело, и я стал задыхаться от нехватки воздуха. В скатку со мной положили древки копий, думаю, для камуфляжа. И теперь, несмотря на все воспитание Чакала, я и в самом деле заскулил, заплакал, закричал, как некая экзистенциальная Нэнси Керриган: «За что, за что, за что-о-о-о?!?!?!»,[562] раздавленный тем, что я не мертв, что я не призрак, что я все еще в ловушке прошлого, что я не я.

(35)

Сначала возник вкус. Вкус материнского молока… А потом хлынул поток ощущений, испытанных в самом раннем младенчестве, можно сказать, довизуального периода, и мне потребовалось некоторое время, чтобы осознать: эти воспоминания принадлежат не мне, а Чакалу. Его тело тоже никуда не делось — каждый квадратный миллиметр кожи зудел, зудел так, будто под ней были крошки пирога, испеченного парсом,[563] но почесаться не удалось, я еле мог пошевелиться в напитанных жиром пеленах. Свербит и свербит… и тут мучительно защекотало грудь в том месте, где я потерял, пожалуй, не меньше квадратного фута кожи, а потом это сошло на нет, и мое «я» надолго застряло в горле, громадной безводной пустыне Наска. Жажда, жажда, целые века жажды, в течение которых не выпало ни капли дождя. Наконец кто-то открыл мое лицо под яркими солнечными лучами, выдавил в мой рот немного соленой кукурузной каши и снова закутал. Скатываясь по долгой кривой облегчения, я обнаружил, что мой язык распух, как большой засохший маринованный огурец (но все же оставался на своем месте), а лицо покрыто тонким слоем материи, похожей на марлю, и я могу почти нормально дышать. День клонился к вечеру. Несколько носильщиков тащили меня — длинный, узкий сверток — вверх, на восток, в высокогорье, по тропинке, что петляла по склонам холмов, через висячие мосты, вдоль журчащих ручьев.