Октавиан Стампас - Семь свитков из Рас Альхага или Энциклопедия заговоров (Тамплиеры - 6)

И вот в первых числах первого же месяца года одна тысяча триста девятого от Рождества Христова я покинул благословенную Флоренцию и, помнится, оглянулся издали на ее открытые врата, посреди которых остался в печали и тревоге мой верный и ласковый ангел-хранитель.

КОНЕЦ ТРЕТЬЕГО СВИТКА

СВИТОК ЧЕТВЕРТЫЙ

ФРАНЦУЗСКОЕ КОРОЛЕВСТВО

Зима 1309 года - весна 1314 года

Французские земли были пусты и безвидны, ибо великий холод царил над ними. Дороги и поля, скованные белой коростой, день и ночь хрустели под ногами коней и колесами повозок, а ветки кустарников ломались в руках, как хрупкие птичьи косточки.

Тибальдо Сентилья оказался прав: несмотря на холод и разные грустные мысли, я прекрасно чувствовал себя, держась поблизости от мессера Боккаччо. Доброе вино горячило кровь, а от беспрестанных шуток неунывавшего торговца не только весело колотилось мое сердце, но даже изнемогали от смеха, как от тяжкого труда, мои скулы и ребра. Каждый вечер он рассказывал по две или три занимательных истории из своих путешествий или жизни своих знакомых, коих у него, похоже, насчитывалась целиком вся Италия, и наконец я не выдержал, решив отплатить ему за его щедрость хотя бы одной лептой, вполне достойной его большого, но невесомого казнохранилища. Я рассказал мессеру Боккаччо про одураченного лошадника, угодившего в бездну нечистот, а по избавлению из этого "чистилища" по-королевски одаренного судьбою. На всякий случай я изменил место происшествия, перенеся своих героев из Флоренции в более теплый Неаполь. Мессер Боккаччо хохотал так, что пятились кони и одна повозка едва не перевернулась.

- Вот так история! - несказанно радовался торговец. - Стоит всех моих да еще бочку бургундского впридачу! Навеки вам обязан, мой дорогой друг!

Однажды я почувствовал очень знакомый душок и подумал, не оказалась ли моя история до того хороша, что запах от нее распространился даже до нынешнего дня. Мессер Бокаччо заметил, с каким смущенным видом я потягиваю французский эфир, и сказал:

- Скоро Париж, друг мой. Привыкайте быстрее. Даже в Авиньоне наступление лета определяют не по распустившимся бутончикам, а по дотянувшемуся с севера аромату королевской столицы. "Вот, - говорят, морща носы, - завоняло Парижем, значит, лето уже на дворе". А теперь зима - так что вам повезло.

Если бы я не знал, где теперь нахожусь и куда еду и кто-нибудь указал бы мне на невзрачный, серый городишко, однажды появившийся вдали, я принял бы это место за селеньице из тосканского захолустья.

- А вот и Париж, - сказал мессер Боккаччо. - Конечно, это не Флоренция, однако не советую вам грустить, мой молодой друг. Здесь тоже можно найти на что посмотреть и где приятно провести время.

Над нами и над приближавшимся городом клубился туман, а когда рассеялся, моему взору предстали высокие шпили парижских соборов, нацеленные в небо, подобно копьям титанов.

Уже на подступах к столице Французского королевства мессеру Боккаччо повстречались добрые знакомые, и мы вступили в город шумной варварской толпою.

Оставив весь свой груз и всю свою свиту в одном из надежных постоялых дворов, добрый торговец, несмотря на мое сопротивление, настоял на том, что препроводить меня к цели моего путешествия остается до сих пор его неотъемлемой обязанностью, раз уж он дал обещание в том дому Ланфранко.

Простившись с ним около кладбищенской ограды и сделав еще несколько шагов в одиночестве, я оказался посреди бескрайнего поля, усеянного надгробиями, которые в своем обилии напоминали развалины древнего, давным-давно покинутого живыми душами города.

Здесь с холодом и в полном согласии с ним царила та самая тишина, которая именуется могильной. Тревожили ее только мои робкие шаги да хлопанье вороньих крыльев. Две или три серые птицы с черными головами лениво перелетали с одного камня на другой и недобро косились на пришельца.

Я оказался перед высокими надгробиями, и вот камни, словно по воле подземного духа, вдруг расступились передо мной, и моим глазам открылись горы костей и черепов, громоздившиеся на широких плитах и прямо на голой земле. Зрелище россыпей праха человеческого повергло меня в дрожь. Казалось, целый вымерший город или даже целая страна, истлев до белых костей, поместилась на этих бесплодных камнях под столь же бесплодными, серыми небесами. Не слыша ни одного живого звука, я страшился оглянуться назад. Я страшился, что более не увижу никакого Парижа и что, верно, сразу узнаю, будто и не было тут вовсе никакого Парижа, а живой город только померещился мне в полусне-полуяви, и будто на самом деле по всему миру до самых его водных пределов раскинулось только это бесплодное поле развалин и праха. Что Вергилий! Мне теперь вполне хватило бы и самой безвестной и невзрачной души, готовой послужить мне добрым проводником по этим печальным землям. Ее бесплотная рука могла бы оказаться для меня в те мгновения самой надежной опорой.

Холод наконец преодолел все выставленные мною преграды, проникнув сквозь шерстяной с меховым подбоем плащ и сквозь остальную добрую дюжину одежд, и охватил меня всего от хребта до ребер.

Крепче вцепившись дрожащими руками в тяжелую шкатулку, я беспомощно глядел на россыпи черепов, принадлежавших некогда то ли тамплиерам, то ли их противникам, то ли тем, кому и до тамплиеров, и до их противников не было вовсе никакого дела, и так я все глядел и глядел на остывшие кости, не представляя, что же мне теперь делать.

- Вы у цели, мессир, - вдруг раздался за моими плечами глухой и довольно хриплый, словно простуженный, голос. - Бросайте прямо в кучу. Ни он и ни один из нас не заслуживает большего. Освободите себя от никчемного груза.

Я повернулся назад, и все мое тело в тот же миг оказалось сведено судорогой неописуемого ужаса.

Теперь не позади меня, а прямо передо мной, всего в дюжине шагов, неподвижно стояла толпа человеческих скелетов, облаченных в черные балахоны и подпоясанных белыми шнурками. У половины мертвяков в костяшках пальцев были зажаты высокие косы, один держал на иссохших руках завернутый в ветошь скелетик младенца, другой взвешивал на рыночных весах для пряностей какие-то совсем крохотные косточки, у четвертого сидела на плече полуистлевшая ворона, а еще двое придерживали колесо, которое можно было бы назвать тележным, если только представить себе телегу размером с зерновой сарай.

- Ваше удивление, мессир, весьма удивительно, - донесся голос от скелета, стоявшего во главе загробной толпы, и я заметил, что он ростом ниже остальных и вдобавок выделяется среди прочих выходцев из-под могильных камней пояском ярко-красного цвета. - Вы что же, отправляясь в наш славный город, ожидали встретить здесь таких же, как вы, дурно пахнущих потом и испражнениями, вечно суетящихся и лгущих, подверженных страху и блудному греху людишек? Чего же вы хотели, мессир?