Гордон Диксон - Шторм времени

Получалось, что его группа непривычна к концепциям перевода. Звуки и символы – да. Они разнились от расы к расе в бесконечном разнообразии. Но так же, как они могли соглашаться по поводу уникальности личности любого отдельно взятого индивидуума, они, по-видимому, могли согласиться и на исключительную ценность любой концепции, поэтому перевод смысла никогда не требовался. Как только мы появились, они установили записывающие устройства, чтобы фиксировать все производимые нашей общиной звуки и передавать записанное в устройство типа компьютера, которое сортировало их и устанавливало правила и словарь нашего языка, с предполагаемым или точно определенным значением каждого звука. Когда это было проделано, они закачали информацию Обсидиану в голову и отправили его на переговоры с нами, уверенные, что теперь он сможет с нами общаться.

Но все оказалось не так просто. Звуки, которыми он пользовался, как выяснилось, обладали многими другими значениями помимо тех, которые сумел выявить компьютер. Короче говоря, Обсидиан и его товарищи оказались в неловком положении людей, которые выросли с одним набором понятий, думая, что других просто не существует. Они уподобились человеку, который успевает стать взрослым и только тут обнаруживает, что существуют и другие языки, помимо его собственного, после чего начинает испытывать эмоциональные страдания от мысли, что кто-то может предпочитать какие-то совершенно невероятные звуки тому, что, как он чувствует в душе, является единственным «истинным» звуком для мысли или вещи.

Из-за этого его планы пошли насмарку. Было запланировано, что он явится к нам, вытянет из нас все необходимые сведения, заложит в компьютер и получит ответ, каким образом приспособить нас к культуре их времени, если это вообще окажется возможным. Вместо этого он барахтался, как котенок, с трудом воспринимая мои образы, в то время как я все сильнее запутывался в его.

Впрочем, этот вывод не совсем верен. Его представления, в отличие от моих, были исключительно логичными и логически взаимосвязанными, что давало мне серьезное преимущество. Но в его распоряжении имелись способности и концепции, которые он считал само собой разумеющимися, и я не мог заставить его говорить о них, поскольку не имел возможности объяснить, чего именно я добиваюсь.

Только на четвертый день я добился прорыва, и это произошло по довольно странной причине. Мой мозг, который никогда не мог оставить проблему в покое, а мучался ею и пережевывал ее до тех пор, пока не лопалась либо проблема, либо он сам, обдумывал два загадочных разговора, которые состоялись у нас с Мэри накануне ее ухода и с Эллен в тот день, когда появился Обсидиан.

Я все никак не мог понять, что они имели в виду. Несмотря на все мои попытки разобраться, сознание скользило по воспоминаниям, что они говорили мне, будто обе находились как бы под стеклянными колпаками. В то же время у меня была причина раздумывать над этим. Было во мне что-то, чего я, очевидно, не видел, как, например, не мог видеть собственные глазные яблоки, кроме как в зеркале, или собственный затылок. Должно быть, есть во мне что-то, думал я, вроде темного пятна, тени, отбрасываемой самим механизмом моих чувств, которое удерживало меня от близости, которую я хотел бы иметь с другими людьми, особенно с Эллен. Я прорабатывал самые разные подходы к проблеме, пытаясь найти способ, так сказать, увидеть невидимое, и во время разговора с Обсидианом мне неожиданно пришло в голову, что может иметься сходство между этой проблемой и проблемой в общении с ним.

В качестве средства достижения понимания с Эллен я попытался вызвать к жизни золотой свет. Но обнаружил, что когда для этого попытался достичь ощущения единства со всем сущим, не смог добиться этого состояния. Теперь мне пришло в голову, что не будет никакого вреда, если я попытаюсь еще раз в случае с Обсидианом и его людьми, поскольку задействованные эмоциональные корни не уходили столь глубоко в темноту моей собственной души.

Я попытался, и мне помогло то, что за последние несколько дней интенсивных разговоров с Обсидианом он начал мне нравиться. Я думал, что почти могу ухватить то, что он описывал как уникальную составляющую личности, по которой все прочие разумные существа его времени узнавали его. Поэтому я выбрал момент, когда он пытался объяснить мне, что им заменяло семейную структуру, которая существовала у нас в общине. Пока он говорил, сидя на траве, я наблюдал за ним. Он был оживлен, а руки его рисовали в воздухе замысловатые узоры. Он обладал качеством казаться исполненным энергии даже тогда, когда явно не испытывал напряжения и расслаблялся. Это было способностью, которую я отмечал и раньше, случайно встречаясь с профессиональными атлетами, находившимися на пике формы.

Я почти не слушал того, что он говорит. Мое сознание автоматически фиксировало его слова, но я был спокоен, зная, что все фиксирует магнитофон и вечером я смогу прослушать запись в тишине библиотеки. В основном мое внимание было сосредоточено на нем как таковом – как он произносит слова, размахивает руками, передавая мне энергию в форме звука и жеста. Я внутренне скосил глаза, чтобы сфокусироваться на нем в этом смысле, и, когда я сфокусировался, наложил поверх его маячащего передо мной образа эмоционально-интеллектуальный гештальт, которым являлся мой друг Обсидиан, каким я его знал.

Два образа слились воедино, и когда это произошло, я в первый раз смог отступить на шаг от него и от настоящего момента. Я удерживал свою точку зрения на этом расстоянии и медленно позволил впитаться в себя остальному дню.

Мы сидели рядом с летним дворцом, и я прислонился спиной к стене. Так я мог смотреть через его плечо на посадочную площадку и дальше – на поросший деревьями склон, городок внизу и поля высоких трав, тянущиеся во всех направлениях до самого горизонта. Стоял на редкость погожий день, в небе не было видно ни облачка. Но на склоне горы, где мы расположились, гулял несильный прохладный ветерок.

Я видел, как качаются верхушки деревьев, и чувствовал, как ветерок время от времени касается моего лица и рук, то и дело перемежаясь теплотой полуденного солнца. Для насекомых было еще рановато, но на лесистом склоне пониже нас вдруг неожиданно вспорхнуло в воздух облачко крошечных точек-птиц, темным пятном на мгновение заслонило яркое солнце, а затем снова пропало из вида в темной массе листьев.

Чуть выше в безоблачном небе виднелась еще одна точка. Ястреб? Мои глаза обвели взглядом горизонт. Я медленно начал ощущать ритм, который отстукивало мое собственное сердце, и в то же время дыхание мира. Снова золотистый свет начал окутывать меня, и снова я почувствовал, что касаюсь всего, что есть на земле, в небе и в воде – от полюса до полюса. Я касался всего сущего и потянулся, чтобы коснуться Обсидиана.