Cемен Слепынин - Фарсаны

Зина догадывалась: юноша влюблен в нее. Это льстило девушке, радовало ее и в то же время… забавляло! Она поддразнивала Саню, прикидываясь кроткой и нежной. И вдруг взрывалась звонким смехом, способным ужалить и не такое легкоранимое самолюбие, как у Сани. Смешное, неуклюжее в нем она умела подметить удивительно метко. Но долго обижаться Саня не мог. Обида проходила, и он вновь смотрел на Зину с восхищением — так прекрасны были ее смеющиеся глаза, ее летящие черные брови…

Иван решил устроить себе нечто вроде каникул и полностью доверился Сане, желавшему “показать звездному скитальцу неведомую планету”.

— Такой планеты ты не найдешь и за миллионы световых лет отсюда, — говорил Саня.

Каждый день они отправлялись по новому маршруту, и Иван порой не узнавал знакомых мест — так многое изменилось за эти два с половиной года.

Однажды приземлились в густой роще. Иван не знал даже, на каком они материке: кабину гравиплана юноша так зашторил, что старший брат не мог видеть проносившиеся внизу ландшафты.

Иван вышел из рощи и очутился на берегу тихой реки. За ней открывались щемящие, повитые голубизной дали. Под косыми лучами восходящего солнца сверкали луга, в чистом небе плыли алые округлые облака.

— Куда же ты меня затащил? — воскликнул Иван. — В какую райскую страну?

— Догадайся. Может, тебе подскажет вот этот пока единственный в своем роде город. Он не висит на месте, а передвигается на волнах тяготения, как на морских волнах.

На аквамариновом горизонте, меж кучевых белобоких облаков, Иван разглядел сказочный воздушный город, издали похожий на старинный морской корабль с туго надутыми парусами-секторами и бушпритом-энергоприемником. Даже транспортные эстакады между секторами и зеленоватым корпусом тянулись наподобие мачт и такелажных снастей. Удивительный город почти не отбрасывал тени: “днище” его светилось голубизной, сливаясь с красками неба.

Иван морщил лоб: где он видел это чудо гравитонного градостроительства?

— Вспомнил! Это же Рязань! Но когда успели?! Я же видел все это в макете…

— Пока вы там проделывали всякие штучки со временем, люди не теряли его даром, — улыбнулся Саня.

Не раз после этого прилетали братья в лесостепь, где шумели травы с медовыми запахами, где по синему горизонту плыл, соперничая белизной с облаками, многопарусный дивный город-бригантина с двухмиллионным экипажем. Они ходили по лугам, отдыхали в прохладных рощах. Иван с удивлением узнавал в младшем брате другого человека. От детской “первобытности” не осталось и следа. Перед ним был современный юноша, немного, правда, застенчивый и с грустинкой в глазах, но с ясным и счастливым ощущением жизни.

Однако что-то в нем осталось и от прежнего Сана. Что-то очень редкое и ценное, помогавшее ему видеть и воспринимать мир иначе, чем другие люди, — глубже, своеобразней, одухотворенней. “Мудрость двух эпох”, — вспомнились Ивану слова психолога.

И слушать младшего брата было интересно. Было в его словах что-то свое, какие-то искорки и соки образной речи.

— Постой! — осенило Ивана. — Уж не пишешь ли ты стихи?

Саня смущенно признался: есть такой грех.

— Покажешь?

— Не знаю…

Однажды они сидели на зеленом холме и долго, до хрипоты спорили об искусстве, о музыке. Иван был задет за живое: он почувствовал, что в этой области порядком поотстал от Сани.

Спор закончился весьма неожиданно. На весь этот день синоптики запланировали в среднерусской полосе сухую, солнечную погоду. Но в их небесном механизме, в этом хитром переплетении силовых полей, внезапно что-то разладилось. Какой-то циклон вырвался из-под контроля и пошел гулять по степи, как Соловей Разбойник. Он свистел ливнями, встряхивал землю громами, полосовал небо сабельными взмахами.

Братья вскочили на ноги и ошарашенно глядели на обступившую весь небосклон тучу, исчерканную ветвистыми молниями. Потом все поняли и расхохотались. Разгоряченные и потные, они запрокидывали лица навстречу освежающему дождю, ловили ртом тугие струи.

В разрывы туч глянуло солнце. Но ливень от этого только разъярился. Он гудел, ликующе барабаня по траве. Веселились и братья. Они скакали по лужам, как малыши. Взметывая брызги, что-то кричали друг другу, ничего не слыша и почти ничего не видя, — все исчезло в серебряном кипении ливня, в клекоте воды и сиянии брызг.

Ливень прекратился так же внезапно, как и начинался. Синоптики укротили циклон, усмиренная туча сконфуженно уползала за горизонт. И снова в небе ни облачка. Один лишь город-бригантина сверкал в синеве своими парусами.

— До чего хорошо, черт побери! — восклицал освеженный дождевым душем Иван.

День этот надолго запомнился братьям.

В августе их вылазки на природу прекратились. В “Космосе” — гигантском сооружении, повисшем в пространстве между Землей и Луной, — создали лабораторию искусственных коллапсаров, и Яснов стал ее руководителем. Дома он теперь опять засиживался в своем звездном кабинете до глубокого вечера.

Работа приносила Ивану радость. Но брату своему он все же чуточку завидовал. “Саня, — говорил он себе, — познал высшее счастье — счастье художественного творчества…”

Осенью юноша начал новое полотно “Бригантина”, где задумал в необычном освещении изобразить город-парусник. Город этот волновал воображение Сани, казался образом и символом великого века, бережно хранящего связи с прошлым.

— Наконец-то! — радовался Денис Кольцов, посетивший мастерскую ученика. — Наконец-то ты повернул от суховатого реализма к парусам романтики. Сколько раз говорил тебе, что романтизм — твоя стихия. А это кто? — спросил он, разглядывая стоявший рядом с неоконченной “Бригантиной” портрет. — О, это же Юджин Вест, твой коллега!.. Однако ты его не пощадил!

С картины, казалось, глядел волевой человек с лицом твердым и решительным. Но в ленивом прищуре глаз, в их глубине угадывалось нечто сибаритское, изнеженное.

— Мужественный, волевой лентяй! — с жесткой усмешкой подытожил свои впечатления учитель. — Да, не пощадил ты своего друга, не пощадил.

Во второй полусфере мастерской Денис Кольцов увидел дымчатый занавес. За ним угадывалась какая-то картина.

— Новый пейзаж? — спросил художник.

— Да.

— Пока секрет?

Саня кивнул и с грустью подумал, что секретом картина останется, видимо, навсегда. Секретом для всех, а для него самого — загадкой.

Работал он над ней уже два года. Работал упорно, не щадя себя, и в то же время словно отдыхал над ней, отводя душу. Однажды — это случилось год назад — почувствовал, что картина ускользает из-под его власти, не подчиняется разуму. Она будто сама водила его кистью. Но самое удивительное: это воспринималось не как рабство, а как высшая свобода. Такую же раскованность Саня ощущал, когда писал “Свет и тьму”. Вот это его и настораживало: нет ли здесь опять какого-нибудь “первобытного” подвоха?