Юрий Тупицын - Инопланетянин (сборник)

— Простите меня, — виновато сказал Харви. — Вырвалось!

— Пустое!

— Баззард! Великолепно звучит! Хотя внешне вы не очень-то походите на эту ночную птицу, есть у вас в характере что-то такое от мудрого семейства сов. Этакая бесшумность, мертвая хватка и способность видеть в темноте. Баззард! Прекрасно сказано! Вы не возражаете, полковник, если я буду иногда называть вас именно так? В приливе теплых чувств и дружеского расположения?

— Пожалуйста, если это доставит вам удовольствие.

— Разумеется, доставит! Но почему баззард? Тут есть какой-нибудь секрет? Мистер Харви, поделитесь.

Чтобы успокоить Уотсона, пришлось объяснить ему, что баззард на армейском сленге — это не только сыч в собственном смысле этого слова, но еще и орел на государственном гербе, и полковник, хотя иногда говорят не просто баззард, а баззард-колонель. Уотсон презрительно сморщился.

— Ну, зачем этот коктейль? Эта ублюдочная помесь американского с французским? Нет, неразбавленный баззард и крепче и благороднее. Не правда ли, Джон?

— Может быть, мы вернемся, наконец, к делам? — несколько суховато осведомился Кейсуэлл.

— Вы спешите, господин советник? — Уотсона, когда он разойдется, оказывается, было не так-то просто угомонить. — Впрочем, солнце клонится к закату, впереди обед, а клич римских пролетариев «Хлеба и зрелищ!» — вовсе не чужд моей душе и телу.

Он еще настаивал, чтобы Харви, выходя на линию огня, воскликнул: «Аве, Кейсуэлл! Моритури те салютант!», интересовался, смог ли бы мистер Харви без своих автоматических пистолетов справиться с гладиатором и вообще говорил глупости и мешал. Но как только детектив начал стрелять, быстро притих и наблюдал за происходящим с неослабным вниманием и интересом. Правда, выстрелы из крупнокалиберных пистолетов терзали его нежный слух, но он быстро нашелся — вставил себе в каждое ухо по стреляной гильзе. Так и сидел на траве, напоминая бледнокожего итурийского пигмея, наслаждающегося увлекательным зрелищем и совершенно необычным украшением.

А стрелял Харви блестяще, он удивил даже такого знатока, как Мейседон, который, хотя и был осведомлен о талантах детектива, но еще не видел их демонстрации в таком объеме. Он, правда, не клал пуля в пулю, а такое умение иногда демонстрируют на аренах цирка, но стрелял навскидку, без выцеливания, полагаясь не только на зрение, но и на мышечное чувство. Он стрелял одинаково хорошо от плеча, от пояса, из-под руки, стрелял с места и на бегу, с одной руки и с обеих рук, по одной мишени и по двум мишеням сразу. Стрелял в прыжке, успевая выпустить в полете две-три пули, выполнял кульбит на одной руке, оберегая оружие, и, вскакивая, всаживал в цель остальные пули. Стрелял на слух, с завязанными глазами, для такой стрельбы в тире Кейсуэлла была оборудована кукующая мишень, и пули послушно ложились в ее черный силуэт. Разумеется, Уотсон не упустил возможности поязвить и заметил, что было бы гораздо эстетичнее, если бы мишень не куковала, а кричала сычом.

Продемонстрировал Харви и свое умение в обращении с ножом. С расстояния около десяти шагов Харви бросал его взмахом снизу, сверху, сбоку, и нож неизменно втыкался в дерево с такой силой, что Уотсон вытаскивал его лишь с трудом, силы одной его руки иногда не хватало.

— Ножом я владею неважно, — признался Харви, — на всякий случай. А есть настоящие мастера!

— Почему такое пренебрежение? — полюбопытствовал Кейсуэлл.

— Нож — незаменимое оружие для убийцы тайком, а при игре в открытую он всегда проигрывает пистолету. — Харви скупо улыбнулся. — А я ведь не убийца.

— Значит, кинофильмы врут? Ведь там нож нередко опережает пулю!

Харви пожал плечами.

— Если нож в руке мастера, а пистолет у новичка, то и нож может быть первым. А на равных — никогда! Слабо бросать нож нет смысла, а сильный бросок требует замаха — тут уж никуда не денешься. — Харви задумался. — К нам приезжали светлые головы, хронометрировали, делали съемки. На сильный бросок с дистанции десять шагов от начала замаха и до поражения уходит не менее полусекунды, а выстрел доходит до цели за одну десятую. И при нужде его можно повторить столько раз, сколько потребуется.

После небольшой передышки, во время которой Кейсуэлл предложил перекусить или чего-нибудь выпить, но поддержки не встретил, Харви продемонстрировал и некоторые приемы каратэ. Каратэ чистого, изначального назначения — жестокое искусство, рожденное в народе тяжкой необходимостью драться голыми руками с хорошо вооруженными воинами. Харви показывал болевые точки и области, воздействуя на которые разным образом и с различной силой, можно ошеломить человека, вывести его из строя или убить. Уступая просьбам, Харви проделал и общеизвестные силовые фокусы: ломал деревянные брусья ребром ладони и локтями, забивал гвозди, коротким тычком пробивал пальцами насквозь довольно толстую фанеру.

— Послушайте, Харви. — Вид у Уотсона был несколько ошарашенный, а в голосе звучали тревожные, пожалуй, даже истеричные нотки. — Вы что же, действительно можете просто так, без ножа и пистолета, одним движением убить живого человека?

— А разве можно убить мертвого? — тихонько спросил Мейседон, но Уотсон не то не слышал его, не то не обратил внимания на его слова.

— Я не люблю говорить на эту тему, сэр, — после долгой паузы с явной неохотой проговорил наконец детектив.

— Простите, мистер Харви, но это полезно выяснить и по чисто деловым соображениям. — Реплика Кейсуэлла прозвучала безукоризненно вежливо, но можно было легко понять, что это не столько просьба, сколько приказание.

Харви вздохнул, пальцы его тяжелых рук, с кажущимся бессилием висевших вдоль тела, шевельнулись.

— Убить человека просто, очень просто, сэр. Если знаешь, как это делается, — ответил наконец детектив.

— Это, наверное, тяжкое знание, мистер Харви?

Детектив живо поднял голову.

— Вы верно подметили: это тяжкое знание. Но в нем есть и своя польза. И польза эта не в умении убивать.

Кейсуэлл приподнял брови, разглядывая Харви своим непонятным серьезно-улыбчивым взглядом.

— А в чем же?

— В ответственности, сэр.

— Любопытно! Ну, а если несколько подробнее?

— Начинаешь более жестко контролировать свои поступки, больше думать о других людях. Ну, и если даже не становишься добрее, то все равно меньше зла причиняешь себе подобным.

— Любопытно! Стало быть, груз этого страшного знания действует на человека так же, как и груз большой власти?

Харви усмехнулся.